И все бы было ничего, если бы не реальная "историческая ценность" прототипа. Между Чикатило и, к примеру, Сталиным такая же разница, как между кочергой и романом Достоевского "Бесы".
   Почуяв неладное в пьесе, опытный Андрей Житинкин предпринял хитрый режиссерский ход: он всеми возможными способами лишил своего героя признаков конкретного человека, но оставил ему возможность быть абстрактным, хотя и вполне живым воплощением "чикатилиной теории". Никакой индивидуализации характера, никаких проявлений человеческой сущности героя. Даниил Страхов умело вписался в режиссерский замысел. Перед зрителями возник бесстрастный преподаватель, уверенной рукой пишущий на школьной доске имена великих поэтов, кровавых диктаторов и своих жертв. Чикатило дает хорошо подготовленный, почти отрепетированный урок. Но невозмутимость и твердые убеждения постепенно исчезают. Эффект разоблачения, обнажения сущности героя на протяжении всего действия достигается актером прежде всего через то, как актер говорит, а не тем, про что он толкует. Житинкин и Страхов нашли для спектакля единственно возможный в искусстве нравственный выход: в финале Чикатило жалок и ничтожен. Он уже не проповедует, он заклинает самого себя в том, что был прав. Но неубедительность его интонации гораздо красноречивее его слов.      

Жанна ФИЛАТОВА
Газета "Культура" №33 (7241)
31 августа - 6 сентября 2000г.

<<назад                                 1 2 3