Девочки, спасибо вам, что прочли! И за оценку тоже спасибо сердечное Ваше мнение очень дорого, потому что я ценю ваш ум, таланты, культуру. Я вообще считаю наш сайт в каком-то смысле уникальным (да здравствует скромность!) Или как у Анны: "Я так скромна, что это надо видеть"
Аня, я впервые задумалась над проблемой алкоголизма совсем недавно, хоть прототипа Доброруднева знаю очень давно. Пока нет у меня ответа на вопрос, как можно помочь. И это - беда, потому что страдает этим ещё один хороший человек - мой бывший ученик, умница, талантище, добряк... очень грустно.
Ksana wrote:Можно перенести в "Наши стихи" - пусть и проза Meggy будет в той же ветке.Там не затеряется
А ничего, что это не стихи? Что скажут наши Админы?
Наш дивный мир - улыбка Бога. Давайте не будем превращать её в гримасу боли и разочарования
Meggy wrote:А ничего, что это не стихи? Что скажут наши Админы?
Админам виднее, конечно. Пусть скажут, куда лучше.
Но и в "Болталке" такой повести не место .
Я, к примеру, девочкам - коллегам на работе ссылку хочу скинуть. Вот и пусть было бы в теме, где найти логично и быстро .
Умное лицо — это ещё не признак ума, господа. Все глупости на земле делаются именно с этим выражением лица. Улыбайтесь, господа. Улыбайтесь ...(с)
Так зачем в "Наши стихи"? Это подходит в "Культуру...." Можно разбить так же на куски, а не одним постом. Там точно не затеряется, и там могут прочитать все, кто еще не успел, и кто к нам заходит на форум.
Доброруднев любил водку. Не то, что другие, – те просто пьют. А он любил. Ничего другого спиртного не пил. Пива терпеть не мог, злился всякий раз, видя рекламу: «Идиоты! И ведь мужики придумывают, мужики снимаются! Неужто не знают, что пиво влияет на потенцию и уменьшает двигательную активность сперматозоидов?» Он знал. Ещё бы ему не знать! Когда-то, - с ума сойти, как давно! – он закончил лучший вуз страны. И самый по тем временам новый его факультет – психологии. Это оттуда вышли лучшие психиатры, первые толковые психологи, судмедэксперты разной направленности. Медицину им преподавали круче, чем в меде. И активно вербовали на секретную работу представители известных контор. Его тоже вербовали. Он – экспериментатор по натуре – умудрился перепробовать на себе все виды наркотиков. Ни один не взял его с первого раза, а второй был ему не интересен. Кто-то настучал «куда след». Его вызвали, угрожали, уговаривали, шантажировали, обещали красивую жизнь. Этот наркотик его тоже не взял. Вплоть до перестройки он страшно гордился собой, что не поддался тогда. Сейчас же, посетив парочку приличных стран, страшно жалел. Од-дурень! Жил бы себе припеваючи где-то в Швеции, носил бы раз в полгода шифровочку с секретными сведениями в тайничок и в ус не дул. А здесь, в этом постперестроечном самостийном бедламе, выживая вместе со страной, он и сам не заметил, как подсел. На водку. Замечательные гены его предков – потомственных донских казаков – крепкие и здоровые, сыграли с ним злую шутку. Трезвея после ста граммов в течение десяти минут до состояния стёклышка, он не заметил, как организовалась зависимость. И то, как же заметить, если совершенно нет похмельного синдрома? Осознать и признать собственный алкоголизм ему помогла женщина. Вернее роман. Вернее, несостоявшийся роман с единственной по-настоящему любимой женщиной. Другие романы – не в счёт.
Они странно встретились. Хотя, так, наверное, можно бы начинать рассказ практически о каждой встрече, изменяющей судьбу. И тем не менее… Ему, вполне преуспевающему в новых экономических условиях психотерапевту, позвонил старый друг и попросил о помощи. Пересеклись. Ситуация оказалась плохая. Для друга Сереги. Его любимая жена Татьяна переехала на съёмную квартиру и собиралась подавать на развод. Плохо было то, что он – лучший друг семьи – ни сном – ни духом. Танька нравилась Доброрудневу. Всегда гостеприимная, компанейская. Чувство юмора – это что-то! Он никогда не видел у них даже недовольства друг другом, о размолвках и скандалах и речи не шло. Маришку, дочку, обожали и баловали оба. И он их понимал, тоже обожая и балуя свою дочу, живущую отдельно с его бывшей. Ну, какого святого? Чего этой курице не хватало? Судя по убитому виду Серёги, дела зашли далеко. Разрулить ситуацию и поручалось лучшему другу обоих – Андрюхе Доброрудневу. Правда, со стороны женской половины имелся свой адвокат – старая Танькина подруга Эмма откуда-то из родных мест. Доброруднев никогда её не видел, только слышал от Таньки. Та постоянно цитировала её фразочки и шуточки. Доброруднев даже думал, что Эммы и в помине не существует, просто жена друга так обозначила своё альтер-эго. А вот, оказывается, есть она – Эмма эта загадочная, вечно цитируемая. Мао-Дзе-Дун в юбке! Причем, не где-то в Тмутаракани, а прям здесь, под боком. Лучше бы её не было! Доброруднева жутко раздражала перспектива договариваться не с одной бабой, а сразу с двумя – Танькой и этой загадочной Эммой. И он злился. Поэтому первое, что брякнул, войдя в темноватый коридор снятой Татьяной квартиры:
– Водка есть?
– Есть, проходи, – обречённо обронила Татьяна.
– Это, насколько я понимаю, было сейчас приветствие? – Хрипловатый альт откуда-то из-за изгиба коридора вылетел стрелой купидона и грохнулся прямо в его сердце. Доброруднев обожал такие голоса. Высокие и писклявые – терпеть не мог, а вот такие низкие, как бы слегка присыпанные песком, вызывали в нем необъяснимый душевный отклик. То, что у его оппонентки такой голос, выбило из колеи. Не зная, как дальше держаться, Доброруднев стал паясничать:
– А что с Вами, бабами, ещё делать можно? Только водку пить!
– Ну, почему же? Если нас не ставить к стенке сразу, а дать шанс, – с нами ещё очень можно поговорить. – И она вышла на освещённый пятачок коридора, как прима на авансцену. Красивая. Раскосые ланьи глаза, мальчишеская стрижка и нежный бутончик губ. Протянула для рукопожатия руку:
– Ну, здравствуйте, – потом он часто подкалывал её за привычку начинать фразу с «ну», – я – Эмма, а Вы, я полагаю, Андрей Николаевич Доброруднев.
– Он самый. Как грится, собственной персоной, – никак не мог выехать из шутовской колеи и начинал злиться на себя и на них, – так есть водка?
– Ну, есть, есть, Таня сразу предупредила, что без водки вы не дееспособны, – слегка пренебрежительно пожала плечиком, и его душа вкупе с организмом немедленно отреагировали на этот жест. А потом и на фигуру, подсвеченную солнцем из кухонного окна. Это таким кричали в древней Греции «красуйтесь бёдрами!» Глянув на неё на свету, Доброруднев уже был готов и друзей из кризиса вытаскивать, и консультацию «Брак и семья» организовывать, и мир спасать, и влезть на Эйфелеву башню без лифта и спуститься оттуда вверх ногами. Из этого плана удалось воплотить только второе, но это случилось гораздо позже.
Эмма была умна. Хоть Доброрудневу и хотелось, чтобы это было не так. С прелестькакойдурочкой он справился бы. С этой было сложнее. Логик по складу ума, он понятия не имел, как можно делать такие глубокие и верные выводы с двух-трёх фактов, слёту, не обдумывая. Поначалу, как бывший заядлый картёжник, подозревал её в блефе: берёт взятки на мизере. Но попытки подловить заканчивались ничем, - она действительно была умна. Как-то по-особенному, на свой интуитивный лад. Всё в нём протестовало её необъяснимой логике с того самого первого раза, когда она сказала о семье их друзей:
– Мне очень жаль, Андрей Николаевич, но мы с Вами ничего не спасём. Поздно пить «Боржоми» при такой стадии цирроза. Здесь нечего уже спасать. Это я Вам как врач говорю.
И оказалась права, не смотря на то, что он всячески пытался доказать её неправоту. И разговаривал с Танькой и Серегой – то вместе, то поврозь, а то попеременно, – и уговаривал, и призывал к здравомыслию. Даже давил и шантажировал. И только очень глубоко вникнув в жизнь двух дорогих сердцу людей, понял то, что Эмма увидела сразу: здесь уже ничем не поможешь.
– Ну, не расстраивайтесь, Андрей Николаич, – успокаивала она его в день развода, сидя за столиком их «штаба» – кафешки у дома друзей, – нам не дано оживлять мёртвых. В морге, простите мой чёрный юмор, терапевту ничего не светит. Даже с приставкой «психо-».
– Нет, вот, скажи мне, Эммануэль, – тогда он первый раз её назвал этим ставшим, благодаря первым полуподпольным видеозалам, скандальным именем, а она и бровью не повела, – откуда ты знала, что так всё кончится. Ведь знала же?
– Ну, разница у нас с Вами в том, что Вы думаете только головой, а я ещё и сердцем. Я ж люблю их обоих. А когда любишь – многое скрытое видно.
– И что же здесь ты такого особенного увидела?
– Никто ничем не хотел жертвовать. Таня не могла никак смирить свою гордыню и рассказать Серёже, чего она на самом деле от него хочет. А Серёжа ничего не хотел менять, даже ноготь свой ужасный на мизинце не захотел обрезать.
– Что, всё так просто, Холмс? Дело в ногте?– Съехидничал он.
– Или-и-ментарно, Ватсон! – Подколола Эмма. И посерьёзнев, добавила, - ничего не просто, друг мой. Возьмите хоть этот треклятый ноготь. Он мешал моей подруге в постели. У них ничего не выходило, вернее, у неё. Маленькая проблемка. А теперь помножьте её на десять лет совместной жизни. Проблемище! Сказать Татьяна, видите ли, не могла. Ну, вот я и сказала ему. Думала, он сразу же и приговорит свой заветный ноготок к гильотине. Не тут-то было! Воз, вернее, ноготь – и ныне там! Зато Таньки с Маришкой там уже нет. Вот такие, Винни, – добавила с грустью, – неправильные пчёлы. И мёд у них тоже неправильный.
– Нет. Я не понимаю. Почему нельзя обрезать ноготь ради любимой женщины?
– Ты не понимаешь? – Жёстко прищурилась она, впервые обратившись на «ты».
– Не-а, – он похолодел от этого «ты».
Эмма наклонилась к нему через стол, положила на его кулак свою мягкую ручку и, глядя прямо в глаза своими всё видящими и понимающими сливами, просто сказала:
– Тогда бросай пить.
Вот это он понял! Мгновенно понял, что это не Эмма, это судьба её хрипловатым голосом ставит ему ультиматум: хочешь любимую женщину – бросай пить. Доброруднев растерялся. Во-первых, он ни разу до этого момента не задумывался о своём пристрастии к водке, как о проблеме. Подумаешь! Все цивилизованные люди так пьют – понемногу, не закусывая. Что здесь такого? А во-вторых, кто сказал, что женщина – любимая? Он не готов был к такому откровенному разговору с судьбой в тот момент. И проиграл. По всем фронтам. В ответ на её реплику, он решительно схватил стопку с водкой и опрокинул в себя лихим гусарским жестом. Эмма никак не откомментировала этот жест, просто посмотрела ему в глаза. Во взгляде явственно читалась смесь жалости и катастрофического женского пренебрежения слабым мужчиной. Это был конец их так и не начавшихся отношений. И вот тут он осознал, как любит её. Любит всем сердцем, бешено, до умопомрачения.
Они ещё встречались. Как сказала бы на её месте любая другая, – дружили. Но Эмма никогда не шла на полумеры, поэтому дружбу между мужчиной и женщиной органически не принимала, называла кастрированной любовью. Постепенно их взаимонаправленный дуэльный юмор приобрел горьковатый привкус, и она исчезла из его жизни. Так же естественно, как и появилась в ней. С тех пор прошло почти десять лет, виделись они за эти годы раз пять. Случайно. А он никак не мог её забыть. Вспоминал всякий раз так живо и свежо, как будто расстались они буквально вчера. А сегодня снова должны встретиться. Особенно яркими эти воспоминания были в начале нового дела. Да, что там, – в начале! Все его новые дела, если уж быть до конца честным, начинались с имени «Эмма» и только это имя и носили. Это в память об их прогулках по городу, под разговоры о проблеме друзей, в память о посиделках в «штабике» - кафешке он затеял свою консультацию «Брак и семья». Два года убивался, днюя и ночуя на работе, но сделал имя и себе как специалисту, и своему детищу. И всякий раз, усаживаясь за стол у окна своего помпезного кабинета, наивно представлял, как открывается массивная резная дверь и входит она – Эмма, его Эммануэль. Понимал, что это – самообман, даже насмехался над собой за него. Но что тут поделать? Жить без неё он не мог, искать с ней встреч не хотел. Так, на стыке этих двух противоречивых состояний, протянул же он столько лет? Значит, проживёт и остальные. Не многим больше. Всё-таки, он хороший специалист и понимает, как влияют на долголетие пагубные привычки.
Сегодня, в понедельник – день тяжёлый – Доброруднев в ожидании записанной на прием клиентки (как, бишь, её?) – Натальи Викторовны Малик – думал об Эмме. Он всегда о ней думал. И даже, если его мысли были заняты совершенно иными вещами, она все равно была там. Доброруднев привык и не сопротивлялся.
Last edited by Meggy on Mon 11 Nov 2013, 01:19, edited 1 time in total.
Наш дивный мир - улыбка Бога. Давайте не будем превращать её в гримасу боли и разочарования
– Итак, Эммануэль, «что день грядущий нам готовит?» Или, кто у нас в своей жизни такого наворотил, что самостоятельно справиться не может?
Наталья Викторовна Малик. Среднестатистическое имя. Сколько лет? Тридцать пять. У-у-у-у, опасный возраст! Женщина ещё свежа и хороша собой, если не запущена, конечно, и уже, мужикам на погибель, осознает свою силу и красоту. Так чё пришла тогда? Для кризиса среднего возраста, вроде, рановато. Муж гуляет? Или любовник бросил? И – «ах, доктор, у меня дэпрэссия!» Что сказала бы ты, дорогая? Знаю-знаю: Доброруднев, ты поверхностен, и поспешен в своих решениях. Спорнём, депрессия на почве неразделённых чувств? Молчишь? Ну, что ж, проверим, где он тут – «Серёгин ноготь». Это ведь твоя идея, Эммануэль, – корень проблемы называть «Серёгин ноготь». В память о давней истории и о том, что все сложные вещи имеют супер-простое объяснение.
– Андрей Николаевич, – из-за двери высунулся вздёрнутый в задорно-пацанячем изломе носик Лёли – аспирантки, секретарши, помощницы и ещё кучи всего, взваленного на её хрупкие девичьи плечики и умненькую не по годам головушку, – кофе дать?
– Доброе утречко, душа моя! – Улыбнулся отечески, – кофе дать! Есть там кто?
– Идёт!
– Как она?
– Красивая!
– Ага. Ну, тогда спроси, что будет пить, раз красивая. И не мурыжь в приёмной.
– Добро! – Это было любимое Лёлькино словцо, она кучу ненужной лексики им заменяла, чем несказанно радовала страсть как любившего побалагурить Доброруднева.
Та-да-а-ам! Вот оно – явление проблемы психотерапевту! Сколько лет, а он так и не научился не волноваться, адреналин прямо зашкаливает. Глубоко вдохнув, Доброруднев поднялся из-за стола.
Дамочка и впрямь красива, Лёлька не соврала. Красотой безусловной, яркой и броской. Соломенная копна кудрей, с нарочитой небрежностью забранных в свободный узел, смуглая не по сезону кожа, сочные, мастерским росчерком очерченные губы и голубые глаза за тенью ровно - волосочек к волосочку - накрашенных ресниц. Безукоризненно деловой наряд, безукоризненно ладная фигура. И вежливая маска на безукоризненном лице. Блеск и жуть!
– Доброе утро! Разрешите представиться: Доброруднев Андрей Николаевич. А Вы – Наталья Викторовна?
– Зовите меня по-европейски – Натали, – произнесла безукоризненная особа низким мелодичным голосом, и в проёме растянутых в приветливо-дежурную улыбку губ трогательно беспомощно блеснул слегка косоватый зубчик.
Ух! Доброруднев вдруг воочию представил график уровня тестостерона в своём организме. Всё внутри от блеска этого чудесного зубика встало по стойке смирно. – Ну, ладно, Эмма, ладно! Не смейся. Признаю: не только внутри, но и снаружи. А помнишь, ты как-то сказала в приступе жалесной нежности к мужскому полу: «Максимум, что может в такие минуты мужчина, так это – отдавать отчёт в своей реакции. Ни справиться с ней, ни изменить её вам не дано. Бедняги!»
– Итак, Натали, – не выдал своей реакции, – давайте начнём с выпивки. Я буду кофе. А Вы не стесняйтесь, капризничайте. Если для откровенности нужно спиртное, мы найдём.
– Правда? – брови приподнялись ровно настолько, чтобы не образовались морщины на лбу, – а можно мартини?
Да, барышня явно не из скромниц! Доброруднев направился к бару, нашёл нужную посудину. Плеснул мартини и даже оливку булькнул. Эти манипуляции привели организм в порядок и настроили на деловой лад. Жестом пригласил клиентку в кресло в дальнем углу кабинета у небольшого столика, куда вездесущая и незаметная Лёлька уже поставила их кофе. Протянул выпивку и сел напротив:
– Говорите!
– Я не знаю, с чего начать…
– А Вы не задумывайтесь о том, с чего начинать, как продолжать. Расскажите так, как рассказывали бы старой подружке. Натяжек немного, подружка ведь и впрямь уже не молода, – Доброруднев комично-женским жестом поправил за ухо воображаемый локон.
Она рассмеялась и расслабилась.
– Мне сказали знакомые, что Вы, Андрей Николаевич, очень им помогли. У меня похожая ситуация, – развод. И я прошу Вас о помощи.
– В чём, по-вашему, она должна состоять? Вы хотите, чтобы я помог Вам пережить процесс развода?
– Нет, Андрей Николаевич! Я люблю своего мужа и не хочу развода. Я прошу Вас сделать так, чтобы его не было. – Ты не зря с утречка куролесишь в моей голове, Эммануэль! Вот и явный привет от тебя: аккурат, та же ситуация, что свела нас когда-то вместе. Может, это шанс всё исправить? Может, судьба предлагает сделку? Типа: исправь все сейчас. Помоги этой красавице избежать развода, реабилитируйся в моих глазах за ту неудачу, и я верну тебе твою Эмму! Глупо было бы не рискнуть, а, Эмма? Мы немало уже спасли разваливающихся семей, так может пора перейти количеству в качество?
Поскольку Эмма внутри него молчала, Доброруднев решил пойти стандартным путём – выиграть время и присмотреться к этой безупречной Натали.
- Давайте тогда по порядку. Расскажите мне всё с самого начала. Например, как Вы познакомились со своим мужем.
– Он меня отбил.
– То есть?..
– Ну, как отбивают женщин у других мужчин. Он отбил меня у своего шефа.
– Рискованный поступок.
– Руслан вообще человек риска.
– Любит крутые горки?
– Не знаю. Я об этом не задумывалась, – аллегории она, похоже, не поняла, – просто мой муж из тех, про кого говорят «крутой». Не в смысле бывших братков, или бандитов всяких. Характер у него крутой. Но меня это никогда не касалось.
Она немного задумалась. Доброруднев, не перебивая, исподтишка наблюдал. Вот расслабилось немного лицо и на безупречном фоне, как на загрунтованном холсте, появились первые краски. Немного наморщился гладкий лоб, и между глаз проступила продольная морщинка.
– То есть, с Вами он другой?
– Да. Был. У нас – замечательная семья!
Доброруднев сразу же уловил характерную нотку: он всегда слышал, когда пациент доказывает что-то ему, врачу, а когда – самому себе, пытаясь убедить в том, чего на самом деле нет. – По количеству таких моментов совсем не сложно вычислить процент лжи, а Эмма? Вот у тебя такой процент был, пожалуй, самым низким. Иллюзии – не твоя стихия.
– Замечательная? – Самый простой способ подталкивать разговор – это повторять ключевые слова с вопросительной интонацией. Ничего лучше ещё не придумали, главное – тщательно дозировать нотки сомнения в голосе.
– Да, именно, – замечательная! – Рыбка-Натали наживку проглотила, – мы никогда не ссорились. С моим мужем просто невозможно поссориться.
– Ух ты! Это ж почему?
– Ну, невозможно и всё. Он не кричит, не психует, не ругается. Даже голос не повышает.
– А что же он делает, когда злится? Или он не злится никогда? – Здесь сомнения в голосе слегка приправились иронией, – легонько, без фанатизма.
– Нет, ну, злится, конечно. Но он тогда говорит ещё тише. И ты понимаешь, что лучше не продолжать. Но это бывает очень редко. Чаще всего он просто молчит.
– И часто он молчит? – Это искреннее, сочувствующе.
– Нет. Я же говорю, у нас замечательная семья. Руслан очень заботится о нас с сыном. Нашему мальчику шестнадцать. Представляете, муж всё делает, что нужно в школе. Я на родительские собрания хожу, только если праздник какой устраивается. А так – Руслан всё сам. Мы шестнадцать лет вместе, а муж мне до сих пор кофе по утрам готовит. Он рано встаёт, говорит, утреннее время самое продуктивное. Ну, что ещё? Наши друзья нам завидуют. Они-то уже почти все по нескольку раз женились-разводились. Мы у них как эталон счастливого брака. У нас всё есть – достаток, квартира, дом, у мужа хорошая работа, машины там, домработница. – Да-а-а… Заметь, Эмма, как изменились за десять лет атрибуты счастливого брака. Для тебя важно было… как это ты там шутила? – «Главное, Хведя, шоб тибе панимали, шоб ты сам сибе панимал!» И дети. А сейчас есть машины, квартира, дом и даже домработница. А вот сын в этот прейскурант как-то не вписался. Даже имени не назвала.
– Да, по нынешним временам, вы – вполне успешная пара, – слегка подогрел остывающие страсти Доброруднев.
– Ну, а я о чём! Совершенно не понимаю, почему муж, который носит тебя на руках, ничего не жалеет, покупает дорогую одежду, машину, готовит всякие вкусности по праздникам и по выходным возит на экскурсии и пикники, приходит и говорит «разводимся». Я не могу этого понять!
– Ну, что я Вам скажу, милая Натали, – Доброруднев постарался, чтобы его голос прозвучал максимально по-отечески, – я и сам пока не понимаю. Поэтому, налью Вам ещё мартини, и давайте вернёмся к началу. Расскажите мне, всё-таки, как вы познакомились. Вы сказали, он Вас отбил?..
– Да, – она успокоилась и пригубила спиртное движением, не оставляющем сомнений в ежедневном повторении, – он отбил меня у своего тогдашнего начальника. Я была тогда… Я тогда была невестой его начальника. – Ха! Ещё одна женская штучка, подсказанная тобой, Эммануэль! Длина паузы между «мой» и «муж» позволяет вычислить не только наличие законной жены у так называемого «мужа», но и градус взаимоотношений. И перспективы перехода «мужа» гипотетического в мужья с пропиской в паспорте рукой фальшиво-монументальной труженицы Загса. Судя по паузе в данном контексте, шансы Натали были невелики.
– Вы собирались пожениться? – Главное, чтобы «не верю» по Станиславскому не прозвучало слишком явственно.
– Да, мы очень хотели, но были некоторые обстоятельства. Вы понимаете? – Как не понять! Типовой сценарий таких историй мы с тобой, Эмма, написали лет сто назад. Ой, извини, дорогая! Не сто – десять. Он не уступает в оригинальности американским боевикам. Там, разозлённый похищением любимой, главный герой прибывает на заброшенный завод. («Штаты – страна с самым большим количеством заброшенных дымящихся заводов на метр киноплёнки», – так ты, кажется, тогда сказала) Его там ловят, долго бьют, он стойко терпит и не отвечает злом на зло. И только когда главгад обижает его девушку, тот рвёт все цепи и убивает злодея. Но не насмерть. Достреливает, как правило, девушка, чтобы доказать жизнеспособность идей феминизма, пардон, – равноправия. Они целуются. Душещипательная музыка. Финальные титры.
А здесь – в этом типовом сценарии – отхвативший кусочек от пирога финансового благополучия, слегка припыленный Ромео встречает юную, ни в чём, кроме охоты на состоятельного мужика, не искушённую Джульетту. Охи, вздохи, цветы, ухаживания… три дня. Далее – фейерверк большой и чистой любви. В постели. Пылкие обещания. Не менее пылкие напоминания и слёзы. После три тысячи сто тридцать первого напоминания вскрывается некое препятствие – наличие законной жены. Старой, страшной, как смертный грех, но – вот ведь трагедия – неизлечимо больной, которую благородный Ромео никак не может бросить, в силу исключительных душевных качеств. Если слегка обескураженная открывшимися обстоятельствами Джульетта не уйдет сразу (что стоило бы, кстати, сделать в данной ситуации), то продолжительность игры в «потерпи ещё немного, любимая» будет прямо пропорциональна степени наивности вышеназванной любимой. Вот такое кино. Но мы это с пациенткой обсуждать не станем, верно, Эмма?
– Я понимаю, – кивнул, – обстоятельства бывают разные.
– Ну вот. Мой, – опять эта пауза, – жених был старше меня. Очень любил. Ни в чём не отказывал. А Руслан… Он тогда только переехал в столицу из Харькова. Его перевели владельцы фирмы замом к моему… Можно я имя не буду называть? Сейчас это очень известный человек. Он, кстати, так и не развёлся, – Натали не заметила, как рассекретила причину, по которой жених не стал мужем.
– А Руслан? – Экс-жених был Доброрудневу уже не интересен.
– Он потом говорил, что это была любовь с первого взгляда.
– А Вы? – Тупеешь всё-таки в присутствии красивой женщины: «а он?», «а Вы?»…
– Нет, я так сказать не могу. Мы познакомились на праздновании десятилетнего юбилея фирмы. Руслана нам представили как зама и возможного преемника. Сначала он мне даже не понравился. Показался каким-то грубым и… простоватым что ли. На нём эта рубашка с бабочкой так странно смотрелась. А потом, уже ближе к концу вечера, я случайно на него натолкнулась и облила шампанским. Такая, знаете, классическая сцена. Стала извиняться, а он сказал, что всё простит ослепительной красавице. И так посмотрел… Ну, с этого и началось. Цветы, пирожные мои любимые, игрушки всякие забавные. Разные мелочи приятные. Он как-то умудрялся оказываться в нужное время рядом. То руку подаст, то подвезёт. И, что самое удивительное, совсем не приставал, не наглел. Будто бы ждал моего решения. А тут наш шеф ушёл на совсем другую работу. Я по понятным причинам стала тоже собираться. Но Руслан сказал, что не отпустит. Я, естественно, была ему благодарна. Вот в тот самый первый раз у нас и получился сын. Но, как только мы узнали, сразу же поженились. Он был таким заботливым. Как бы на работе не уставал, каждый вечер гулял со мной, говорил, что ребёнку нужен свежий воздух. Он косметолога во время беременности и солярий мне запретил, - для малыша вредно. Я после родов ребёнка кормить не могла, так Боречка был всё время на муже. Он носился с ним, пеленал, зарядку делал, даже массаж для грудничков освоил. От рождения учил Боречку плавать. Представляете? Меня, чтобы не нервничала и ребёнка своим страхом не заражала, к ванной не подпускал.
Воспоминания – странная штука. И для психотерапевта – очень полезная.
Бывает, пациент с пеной у рта доказывает, что всё забыл и просил давнего обидчика. Но, стоит заставить его вспоминать, давние события переживаются так свежо, что – ясен пень – никто никому ничего не забыл и не простил. Всё, что больно или, наоборот, дорого сердцу, проживается как реальность без срока давности. Вот и Натали сейчас переживала свои воспоминания. Даже лицо изменилось – ожило и помолодело. И прописались на нём густыми мазками умиление, сожаление и растерянность. Барышня явственно хотела сохранить свой брак. Сын, муж, дом – важные для неё вещи. И зависть друзей тут ни при чём.
Доброруднев решил браться. Была – не – была, может, удастся спасти.
– Значит так, Натали, – он поддал авторитету в голос, – я, пожалуй, попытаюсь Вам помочь. Условия мои не сложны: полное доверие, максимальная откровенность. И дайте мне слово, что будете слушаться.
Она усилием воли загнала внутрь глаза навернувшуюся было слезу и благодарно кивнула.
– Ну, вот и чудесно! Финансовую сторону вопроса Вы решите с Лесей Иннокентиевной, – право, не называть же помощницу «Лёля», когда речь идёт о деньгах, и немалых, – а у меня к Вам первая просьба. Я могу встретиться с Вашим мужем?
На случай отказа и упирательства у Доброруднева имелся с десяток домашних заготовок, как добиться согласия. Но в данном случае они не понадобились. Натали согласилась, и они распрощались.
Глядя вслед этой яркой и по-своему, несмотря на антураж, несчастной женщине, он поймал себя на мысли, что уже ждёт следующей встречи. Чем-то она его зацепила. Интересно, что из себя представляет её муж?
Доброруднев, задумавшись, на автопилоте налил водки, так же автоматически, не выходя из потока мыслей, вкинул её в горло ловким, годами отшлифованным до циркового блеска движением. Пошла-а-а-а. Вот ради этих пяти минут блаженной отключки от мира проблем и конфликтов – внешних и внутренних – всё и затевалось. И он не мог променять эти блаженные минуты ни на что. Даже на любимую женщину не смог. Хоть оставшееся от этих минут время проклинал себя страшными проклятиями. Всё самое хорошее, что было в его судьбе, он терял из-за этих минут. Жена, друзья, дочь, внучка, которую ему не доверяли. Эмма… Он понимал, что однажды потеряет и профессию. Но отказать себе в этих моментах не мог. И о будущем старался не думать, поэтому наливал всё чаще. В последнее время вместе с мыслями водка отключала его цинизм и скепсис, и он мог насладиться редкими, совершенно детскими минутами мечтаний, не омрачёнными мутью, именуемою почему-то «жизненный опыт». Сейчас, опьяневший на привычные десять минут, Доброруднев мечтал о Натали. Он представлял её рядом такую красивую, совершенную с этими длинными сильными ногами, с соломенной копной кудрей над горящими голубыми глазищами. Они идут по Крещатику, и десять из десяти мужиков завистливо смотрят им в след. Каждый хочет хоть на миг оказаться на его – Доброруднева – месте. Такая женщина может стать наркотиком похлеще водки. Ею легко отравиться на всю жизнь. И бросить невозможно. Но кто-то же бросает?! Доброруднев поймал себя на страстном желании увидеть её мужа, пожалуй, даже более сильном, чем видеть саму Натали. Время прошло, просыпалось профессиональное любопытство.
– Ну, что, Андрей Николаич? Каково будет Ваше веское слово? Врёт? – Вездесущая Лёлька, как всегда выждав положенное на выпивку время, просочилась в кабинет. Иногда под градусом Доброруднев представлял, как она нетерпеливо постукивает каблучками с той стороны двери, и сам себе смеялся. То, что для него было привычным делом, хоть и приносящим теперь непривычно приличный доход, для Лёльки – его неугомонной и вездесущей аспирантки и помощницы – жизнь, судьба, предназначение и ещё куча всякой сентиментальной чепухи. Это смешило, но девочка обладала ценнейшими на его взгляд качествами – горячим интересом и желанием работать, послушанием и обучаемостью. За это, да ещё за умение всегда и во всем поддерживать наивысший уровень порядка Доброруднев любил её вполне отеческой любовью, называл в порыве нежности «доця» и как всякий хороший учитель охотно делился нажитым.
– Лёлька-дружочек милый! – Улыбнулся её сомнению в человеческой повседневной нечестности, – это ж ещё доктор Хаус всем объяснил: все пациенты врут своему врачу. Наша с тобой задача состоит в том, чтобы отделить, тэскать, зерно от плевел.
– Ого, куда Вы, профессор, замахнулись! – По-мальчишески присвистнула Лёлька.
– Не-не, никуда я не замахивался! Не надо обобщать! Мы с тобой рассуждаем о частностях наших нелёгких психо-будней. И не свисти, денег не будет!
– Значит, врёт, – примирительно констатировала помощница.
– Скажем так, демонстрирует парадную часть лица. Все мы, доця, как двуликие Янусы. Есть фейс парадный, для выхода в свет, а есть – повседневный – не накрашенный и не припомаженный. Отставить смех, не надо представлять меня в помаде! Жаль, что я не профессиональный фотограф. А то сделал бы серию снимков-двойников. Представь: вот политик на трибуне – костюмчик от Воронина, галстук, укладка, манеры. А вот он газон стрижёт. Треники, растянутая футболка, кеды стоптанные. У нас же никто не выбрасывает старую одежду и обувь, оставляют в саду или на огороде работать. У моей тёщи всегда залежи были такого старья. Пальцем притронуться не разрешала – а картошку в чём копать? У королевы Виктории нету столько костюмов на выход, сколько у моей тёщи было на картошку.
– Или кино-дива, – смеясь, подхватила идею Лёлька (она обожала эти игралки-в-представлялки), – где-нибудь в Каннах на красной дорожке – и ранним утром после вечеринки. «С бала Золушка пришла – платье бальное сняла».
– Вот-вот. Правильно улавливаешь. Только я ещё бы усугубил.
– То есть?
– Я бы ставил моделей в психологически трудные ситуации. Вот гнев политика «праведный» на публику, а вот – настоящий, всамделишный. А для этого, Лёлёк, нам нужно что?.. – Резко перешёл к делу, – Правильно! Уметь заставить пациента показать нам своё истинное лицо. Без всех этих заученных поз и фраз. Хотя…
– Что? – Вопросительно сверкнула глазками-пуговками заинтригованная Лёлька.
– На сегодняшние позы, скажу как на духу, я бы ещё пару-тройку сеансов посмотрел.
Лёлькин хохот был ответом на его мечтательную реплику:
– И я Вас не осуждаю, профессор! Я думала, такую красоту невозможно создать подручными средствами. Только фото-шопом.
– Господь-Бог, милочка, это тебе не фото-шоп. Он и не такое создаёт. Хоть я в Него и не верю.
– То есть, это враньё, профессор, – Лёлька сделала ударение на «это», – Вас не отталкивает?
– Нет, Лёлик, не отталкивает, – ответил задумчиво, – нет в нём ничего отталкивающего. Шикарная женщина привыкла жить в неге и комфорте. Любящий муж, который всем обеспечивает, да ещё и успевает пестовать и лелеять по-всякому. Сын-подросток, похоже, не особо обременительный. Всё, как гриться, в шоколаде. И вдруг – развод. Тут растеряешься! Она, похоже, и сама не понимает, что произошло. Да и я, честно говоря, не понял.
–- Первое, что на ум приходит, шеф, – адюльтер.
– Не скажи, дорогая! От такой женщины мужик гулять не станет.
– А может, он сомневается в своих мужских силах?
– Ты на импотенцию намекаешь, что ли? Не-е-ет, в таком случае женщина была бы готова, даже если бы мужчина проявил инициативу расстаться.
– А может, у него проблемы на работе. Ну, типа, что-то грозит его семье, и он не хочет их подставлять?
– Ой, вот только не нужно этих рыцарско-спецназовских романов! Нет, дорогая. Боюсь, здесь дело лежит в плоскости чувств.
– Ненависть?
– Хуже!
– ???
– Любовь… – Итак, Эмма, что мы имеем в сухом остатке? А ничего! Ни-че-го! «О чём, товарищи, этот фильм? – Помнишь эту пародию на Эльдара Рязанова с его «Кинопанорамой»? – Да ни о чём!» Кроме как «женщина красива» а «мужик крут» мы ничего сказать не можем. «Мама мыла раму» какая-то получается. Ничего не ясно, ничего не видно и отовсюду сочится шоколад. Бе! И что это значит? А значит это, дорогая моя Эммануэль, что барышня – красавица эта наша – врала всё. От первого до последнего слова. И мы враньё это даже анализировать не будем, иначе заведёт оно нас неведь куда. Может, там хорошо, может там чай растёт, но нам туда не надо. А что нам надо – что нам нужно? А нужен нам муж. Крутой этот Руслан Малик нам нужен. Как думаешь, какой он? Ты задумывалась когда-нибудь, Эмма, что значит «крутой»? Что это? Тачки – шмотки – секретутки? Или это характер такой специфический? Не знаешь? Вот и я – не очень. Поэтому наперед представлять не советую как специалист. Лучше приму-ка ещё стопочку. Уж прости.
Наш дивный мир - улыбка Бога. Давайте не будем превращать её в гримасу боли и разочарования
Опачки! Такого он точно не ожидал. Это был первый случай за многолетнюю практику, когда он – Доброруднев – совсем не попал. Нет, ну не то, чтобы он был прям уж таким экстрасенсом и представлял партнёра своего пациента во всех мельчайших подробностях. Бывало, что и ошибался – во внешности там, или в нюансах характера. Но чтоб так!
Муж Натали оказался даже не полной противоположностью представлениям Доброруднева, он был вообще из другой плоскости. Натали что-то говорила про крутой нрав. Но здесь дело не в характере. Этот парень – крут в принципе. Сложно даже сказать, что наталкивает на эту мысль, но это первое, что приходит в голову при столкновении с ним. Он – необычен и крут. И, странное дело, совсем не сложно при этом представить его с маленьким сыном на руках, или подающим кофе в постель любимой женщине. Да-а-а-а, в высшей степени интересная особь. Такого встретишь – не скоро забудешь, если вообще забудешь когда-нибудь.
– Добрый день, Андрей Николаевич. Наташа просила меня встретиться с Вами, - сказано так спокойно, как будто нет никакого напряга, встретиться с психотерапевтом жены по поводу предстоящего развода.
Мачо, удавитесь! Обладателем такого голоса мечтал бы быть каждый первый ловелас. Кажется, на языке музыковедов это называется обертоны. Снежный барс – мощный и опасный хищник, но когда мурлычет, он – огромный пушистый кот. Жаль, если этот Руслан не поёт.
– Вы, должно быть, неплохо поёте? – Доброруднев решил брать быка за рога. А чего политесы разводить?
– Давно не пел, – провокация не прошла, гость даже бровью не повёл, просто крепко пожал протянутую руку и посмотрел прямо в глаза черными – дна не видать – чуть раскосыми глазами.
– Присаживайтесь, – начал хозяйничать Доброруднев, – что-нибудь выпьете?
– Если можно, кофе.
– Можно. А можно и покрепче.
– Я не пью.
– Совсем? Или избирательно?
– Совсем. Ни капли.
– Давно?
– Хороший вопрос! Не так чтобы очень.
Примечательна улыбка на этом лице, как бы выстроганном из твердых пород дерева не особо тщательным резчиком. Вполне возможно, что резчик оный был подшофе. Черты вырезались при разном градусе, отчего классической гармонии не вышло, однако рука мастера чувствуется. Как и рука иного мастера – Жизни. Этот другой нанёс на выстроганное первым странно дисгармоничное лицо парочку индивидуальных черт в виде почти сгладившихся продольных шрамов через левую щёку наискосок. – Не говори мне, Эмма, что мужчину украшают шрамы. Шрамы мужчину делают впечатляющим, приметным, особенным и даже опасным. Но чтобы украшать… Нет, не думаю. Впрочем, у тебя, Эммануэль, странное отношение к мужской красоте. Уверен, тебе бы понравился этот экземпляр, несмотря на средний рост и заметную намётанному глазу диспропорцию в длине ног и торса – увы – не в пользу ног. Если он слегка и напоминает шкаф, то – старинный, бабушкин, приземистый и на кривоватых ножках. Ну, ладно-ладно! Это я из ревности. Ноги у него не кривые. Но походка, всё равно, кочевника. Уж позволь мне, последнему из рода выросших на коне, об этом судить. Что же в нём не так, а, Эмма? Есть какая-то загадка в этом Руслане Яновиче Малике. И, возможно, не одна.
– Тогда в виде исключения, позвольте мне самому приготовить Вам кофе?
– Хорошо! – Похоже это единственно приемлемая похвала для него. Сложно представить от этого типа что-то вроде «превосходно», или «замечательно».
– Кофе, – озвучил процесс Доброруднев, – как моя работа. Он не терпит спешки и суеты. Поэтому варю я его сам редко. Чаще пользуюсь «лентяйкой».
– Кем? – На пару миллиметров поднятая бровь – высшая степень удивления.
– Не кем, а чем! – Засмеялся не собственному остроумию, а реакции Руслана, – «лентяйкой» мы прозвали кофе-машину.
– Весело. И по сути. – Фразы, как и черты лица, – рубленные. Похоже он весьма немногословен.
– Любите лошадей? – Разливая кофе, Доброруднев заметил, что посетитель рассматривает его коллекцию. Лошади – Доброрудневская страсть и тоска – в масле, акварели, пастели – украшали стены кабинета.
– Да. Зов крови. Как и у Вас. Вы ведь из донских? – спросил полуутвердительно.
– Из них родимых. Как догадались?
– Это несложно. Внешность у Вас казачья. Хоть в «Тихом Доне» снимай.
– А знаете, Руслан Янович, Вы ведь тоже где-то с югов. Не особо-то тянете на классического славянина. Даже с польским отчеством.
– Ещё с каких! Мой прадед был афганец. По его линии в роду все мужчины, ни одной девочки.
Вот оно что! Это кое-что объясняет. Не всё, но делает понятным, например, афористичную отрывочность фраз. И нюансы внешности.
– Погодите, если в роду мужчины, тогда и фамилия у Вас прадедовская? Но, она же – наша!
– Нет. Она моя. Просто сокращена. Я – Руслан Аль-Малик.
Конечно! Сделать из украинской фамилии Малик арабскую – как два пальца! Добавь приставку, что у арабов означает то же, что у французов «де-», а у немцев «фон-», и смести ударение с первого слога на второй. Брюки превращаются в элегантные шорты, а внешность человека теряет толику загадочности.
– Моя бабушка была полячкой, отсюда имя отца – Ян. А мама – украинка. Так что моя национальность – интернационал. Или гипернационал. Как Вам больше нравится. Вы умеете варить кофе.
С переходами от темы к теме этот экс-араб, похоже, не заморачивается. Так чего же тянуть? И Доброруднев решительно перешёл к делу:
– Руслан... – он вопросительно глянул на собеседника, молча испрашивая разрешения не присовокуплять отчество, и, дождавшись утвердительного кивка одними ресницами, продолжил, – я не буду растекаться мыслию по древу, Вы знаете, зачем ко мне приходила Ваша жена. Не то, чтобы я стоял на её стороне. Я просто хочу, как специалист, иметь ясность в ситуации. Она дорожит Вами, семьёй и не хочет развода. Наша задача – определиться, можно ли решить ситуацию так, чтобы никому не было больно.
– Боль, – задумчиво обронил Руслан, – неотъемлемая часть жизни. С болью мы рождаемся, с нею и умираем.
– Но это не значит, что стоит причинять боль своим близким.
– Да. Не значит. Что нужно от меня?
– Разговор. Простой разговор.
– И всё?
– Это только в кино психотерапевт использует всякие страсти, чтобы достичь цели: внушение, манипуляцию, гипноз…
– В кино психотерапевт чаще всего и есть главный маньяк.
– Да-да, – засмеялся Доброруднев, – это потому что гипноз. А у нас, на самом деле всё по-простому: вы говорите, я слушаю. А потом мы вместе находим причину проблем, и вы делаете так, как я скажу.
Короткий смешок был ему ответом. Оппонент оценил юмор.
– Ну, так что? Каков будет Ваш положительный ответ?
– С Вами, док, приятно иметь дело, - немного спародировал доброрудневский тон Руслан, – сами спрашиваете, сами отвечаете.
– Это значит – да?
– Ну, отчего же нет? Если так хочет Наташа – пусть так и будет. Так о чём мы будем разговаривать?
– О Вас. Вернее – о вас с Натали. – Доброруднев сознательно не называл жену Руслана Наташей, ему хотелось задеть этого человека, вывести из равновесия. – Расскажите мне, как случилось, что вы вместе?
– Она перешла ко мне по наследству.
Изумление Доброруднева прорвалось сквозь маску профессиональной внимательной вежливости. Нет, он был, конечно, готов к тому, что муж и жена рассказывают разные сказки о встрече – влюблённости. Но это уж – ни в какие ворота.
– Простите, док, – гость тоже только взглядом попросил хозяина узаконить обращение, – если мой ответ показался Вам непочтительным по отношению к женщине. Но это – самый короткий путь. Я по специальности – финансовый аналитик. Через год после университета стал директором харьковского филиала известного мебельного концерна. Потом акционеры решили, что мной можно заменить гендиректора, который уходил в политику. Так мне достались в наследство от предшественника должность, квартира в Киеве, офис, хороший коллектив и… – Руслан сделал паузу, как бы в попытке поделикатнее сформулировать, – и его референт, – замечательная красавица, ничего не смыслящая в делах концерна.
– Которая стала Вашей женой, – подсказал Доброруднев.
Хорошая улыбка у его воспоминаний, задумчивая, грустная, одной – не повреждённой шрамом – стороной лица.
– Она была такой растерянной и беззащитной, – в чёрных глазах на секунду проглянуло дно, – и такой одинокой. Знаете, как бывает в этих коллективах? Никто не любит женщину шефа, если у того есть верная и преданная, но – увы! – постаревшая жена. Годы, потраченные на устройство своего положения, – насмарку. Новая метла пришла и сейчас начнёт выметать ненужный мусор. А с ним – и любовницу предшественника. Мне было так её жаль, – эти мысли буквально читались на её лице – очень красивом, согласитесь. Я применил классический приём – подставился под бокал с шампанским. Так мы познакомились. Она оказалась на удивление неиспорченной, очень трогательной в своём желании получше устроиться в этой жизни. Не думайте, что мной владели лишь представительские мотивы. Я был сильно влюблён, даже сам не заметил, как влюбился.
– Она сказала, что Вы влюбились с первого взгляда.
– Я врал.
– Да Вы что? – Доброруднева не только рассмешила, но и задела неожиданная прямота собеседника.
– Я часто врал ей. В этом вся беда. Хотел как лучше, а вышло… – пауза заменила концовку расхожего фразеологизма, – не в порядке оправдания, док, кроме польской бабушки – преподавательницы математики, у меня не было семьи. Отец к моему отрочеству был уже законченным алкоголиком, военные в те годы спивались пачками. Мать рядом с пьющим мужчиной озлобилась, опустилась, но продолжала ему угождать до самой смерти. Я рос сам по себе. Никого не интересовал, ничего не заслуживал. Я не жалуюсь, что мне не дали любви. Нельзя дать то, чего не имеешь. – А вот это – другие воспоминания, Эмма. Так вспоминает простивший: спокойно и без слезы в голосе. Он не держит зла на родных и не осуждает их за своё детство. Он всего лишь анализирует и думает. Такой всегда в жизни идёт путём «от противного». Старается свою жизнь и семью сделать полной противоположностью родительской. И тоже ошибается! Потому как не выходит из заданной теми системы координат. И всё это очень грустно, милая моя Эммануэль. Особенно с таким вот мужиком. Хорошим. И честным, надо признать.
– Я просто хотел, чтобы у моей жены и моего ребёнка всего этого было вдоволь. Если ей хочется романтических воспоминаний о нашей встрече, почему их не дать? Если она понимает любовь, как возможность жить в достатке, пусть у неё будет достаток. Если видит свою главную ценность в красоте, пусть имеет возможности совершенствовать эту красоту. Если для неё счастье – кофе в постель и розовые лепестки в спальне, – да, ради Бога! Лишь бы она была счастлива.
– Да, – задумчиво согласился Доброруднев, – она говорила…
– Она – да! – Спокойно продолжил Руслан, – но не я.
– То есть?
– А то, доктор, и есть, что все эти годы давал один я. Она только брала. Как ни грустно это признавать, но в семейной жизни до недавних пор я повторял свою мать – служил и угождал бездумно. Наташа искренне считала, и по сей день уверена в этом, что её красота – достаточная плата за все блага жизни. И я не виню её, потому что и сам все эти годы так считал.
– А теперь не считаете?
– Теперь нет.
– Почему?
Руслан не ответил. Но выдал свои мысли. Доброруднев уже раньше заметил этот автоматический жест – движение большого пальца вдоль шрама по щеке сверху вниз. – Неужели он комплексует? Может ли быть, что с лицом, обезображенным шрамами, Руслан считает себя недостойным такой красавицы, как Натали? Да ну, бред! Шрамы вовсе не испортили его внешность, наоборот, как-то выделили самые мужские и суровые ее черты. Значит, с этими шрамами связана история, перевернувшая его сознание. Но, расскажет ли он?..
– Внешность, док, – не наша заслуга. Это – подарок. Обладая подарком, стыдно требовать ещё и ещё.
– У Вас очень нестандартные мысли, Руслан. Вы говорите, недавно к ним пришли? Могу я узнать, как? – Доброруднев постарался задать этот главный вопрос их встречи как можно деликатнее.
– Я убил человека.
Сейчас бы рюмочку! Сложно переварить услышанное без ста граммов. И как это священники переваривают все эти исповеди?
– И Вы так легко в этом признаётесь?
– Не могу сказать, что легко.
– Как правило, из людей подобные признания выбивают на следствии. Улики там всякие, манипуляции.
– Если в грехе признаёшься Богу, людям рассказывать уже проще. А что до следствия, док, – то было и следствие, и суд. Но мне не предъявляли обвинения. Ни один суд не признал бы меня виновным. Мой подчинённый – главбух – выбросился из окна своей квартиры, с восьмого этажа. Я уличил его в растрате и преступной халатности.
– А он не был виноват?
– Был. Он был виноват по всем статьям. Украл деньги.
– Много?
– Скажем так, значительную сумму.
– Зачем?
– А Вы – хороший психолог, док, – Руслан впервые вышел из своего сурового равновесия, – сразу задали главный вопрос. А вот я до этого вопроса не додумался.
– Орали? Увольняли?
– Нет. Не умею я как-то орать. Не выходит. Просто приказал вернуть и назвал конкретный срок. Мне ведь казалось, что я прав! И даже праведен. Ведь не сдал же его милиции, не опозорил.
– А что там было на самом деле? Кредит? Или проигрался?
– На украденные деньги он отправил жену с дочерью в Германию. У ребёнка очень сложный диагноз, я и не выговорю. Но мне объяснили – гораздо позже, – что лечить такое могут только там. И это стоит огромных денег.
– Н-да. – Доброруднев задумчиво полез пятернёй в тщательно уложенную шевелюру, – но ведь он мог бы попросить о помощи.
– Он и просил. Но не сказал, зачем ему деньги. Я распорядился выписать премию. Максимальную у нас по сумме. Но для лечения нужно было гораздо больше. И быстро. И он украл.
– А если бы он попросил всю сумму, вы бы дали?
– Сейчас да. А тогда… Не буду врать, не дал бы. Поэтому и считаю себя виновным в его смерти. – Как не вспомнить тебя, Эмма? Нашу первую серьёзную размолвку. Ты сказала тогда: «Совесть, Доброруднев, – это пострашнее судов и сплетен. Это такой маленький филиал Страшного Суда». Мы поспорили о судном дне, о Боге – Судье. Тогда между нами возникла маленькая канавка. Та самая, которая в последствии стала пропастью, залитой водкой. А вот оно – доказательство твоей правоты, Эмма.
– Вы преувеличиваете, Руслан, ведь суд не признал Вас виновным, хоть и существует статья (сейчас вспомню, как она звучит) «за подстрекательство к суициду». Как-то так.
– Совесть, док, это пострашнее суда. Это – филиал Страшного Суда.
– Похоже, этот человек неистощим на сюрпризы! Это ж надо – так процитировать тебя, Эмма! Слово в слово!
– И как Вы поступили?
– Так, док, как поступили бы и Вы. Пил. Сильно. Потом решил, что не стоит жить. Но покончить с собой мужества у меня не хватило. И из-за этого ещё больше пил. Это потом я догадался, кто не дал мне покончить с собой. А тогда я решил, что, если не могу себя убить, пусть это сделают другие. Неслабо для праведника, каковым я себя считал, верно?
– Пошли под машину?
– Ввязался в драку.
Так вот откуда эти шрамы! Неласково же, мужик, тебя приложили!
– И остались живы.
– Смешно сказать, док, меня спас инфаркт.
– И правда, смешно! Я не слышал, чтобы инфаркт спас кого-то от смерти.
– Он случился в разгар драки. Я просто отключился, и мои противники растерялись. Если бы не один человек, задуманное мною могло бы осуществиться. Но, видно, не время было. Этот человек дал мне шанс. И я, док, хочу использовать его по полной.
– Хороший человек? – Доброруднев сделал всё возможное, чтобы спрятать остроту вопроса за небрежной рассеянностью интонации. Больше всего сейчас он боялся, что собеседник захлопнется в раковине своей внутренней жизни и не захочет его туда впустить.
– Сами посудите, док, – фух, кажется пронесло! Руслан ответил, – я нарвался на драку, подставляя моих –ммм.. – оппонентов как минимум под статью. То есть – делая их преступниками. А этот человек, увидев меня на асфальте без признаков жизни, заставил их мне помогать. То есть, вытащил в одночасье на поверхность всё, что было в их душах хорошего. Вот и судите, какой это человек. – Мне послышалось, Эмма, или его голос дрогнул? Эта нежность – это плод моего иссохшегося воображения? Эти нотки – о том человеке, который спас. Зуб даю, дорогая, что этот человек – женщина. Ну, ежели так, то, должно быть, дамочка – не робкого десятка. Заставить повиноваться свору пьяных в разгар драки… На такое не каждый мужик способен. Кто была та, что помогла Руслану? Мы не будем его об этом сейчас спрашивать. Оставим до следующего раза. Всё это нужно переварить.
– Руслан, – Доброруднев постарался, чтобы его голос прозвучал как можно деловитей, – а давайте мы с Вами встретимся ещё разочек?
– Вы думаете, док, я изменю своё решение? – Улыбка его была горькой, как попка перележавшего на солнце огурца.
– Нет, я на это не рассчитываю – изящно соврал Доброруднев, - скажем так, я хочу помочь Вашей жене пережить всё это с наименьшими потерями.
– Ну, давайте, – расчет, что такой человек не будет препятствовать помощи женщине, полностью оправдался.
«Вот она, ваша ахиллесова пята, рыцари хреновы! – Неожиданно зло думал Доброруднев, наливая привычную рюмашку, – стоит вам намекнуть, что помощь нужна даме, из вас салат настрогать можно!» Лучше бы Лёльке сейчас не появляться, он опрокинул вслед за первой вторую рюмку и шлёпнулся в кресло. Ощущение было такое, словно он выкинул монетку на «орёл или решка», точно зная, что выпадет не то, что загадал. Зла не хватает! Ни на что в этом мире не хватает зла! – Вот спроси меня, Эмма, почему я сейчас зло поминаю? Так ведь и не отвечу. Что же так злит и раздражает в этом непростом человеке? То, что он говорит, как ты? Твоими словами? А вдруг тот человек, что спас его, – ты, Эмм? Откуда бы ему знать про страшный суд? Например, попал он в больницу. А ты была его лечащим врачом. И вы говорили с ним, как мы когда-то. И он поверил тебе, твоим мыслям, проникся твоими взглядами. Могло такое быть? Могло! Или вдруг он упал там в разгар драки без сознания, а ты проходила мимо. Разогнала драчунов, – с тебя бы сталось! Я ж знаю твою манеру лезть в самую гущу событий, крича «разойдитесь все, я – врач!». Оказала первую помощь. Потом пришла проведать своего подопечного в больнице, вы разговорились… Могло такое быть? Могло! Он так сказал о своём спасителе, что ежу понятно – это женщина. Значит, прав я был, говоря Лёльке, что здесь любовь. И любит он тебя, Эмма? Та, бред! Ну, встретил человек в минуту отчаяния мудрую женщину, так мало ли в Бразилии донов Педро! Совсем не обязательно, что она – это ты. А злит то, что этот парень не врёт. Не корчит рожи, не строит позы. Говорит простую свою правду так, как будто нет в этом никакой сложности. Вот что злит! И не нужно придумывать, как выведать её, не нужно подлавливать, манипулировать. Как же я устал, оказывается, от всего этого, Эмма! И всё-таки, так нельзя! Что будет, если все начнут вот так напрямую говорить «Я ей врал!»?
Для представления мира, где все будут говорить только правду, градуса двух рюмок явно не хватало. А Лёлька не шла. Не цокали в коридоре её энергичные каблучки. Доброруднев насторожился: может, случилось чего. Ещё ни разу Лёлька не опоздала заявиться в его кабинет после очередного посетителя «на поговорить». А тут аж две рюмки прошло, а её нет. Он выглянул в коридор. У дальнего окна в дымке полуденного света она замерла задумчиво. Так, наверное, застыла молоденькая фрейлина уколовшейся веретеном Спящей Красавицы.
– Впечатлилась, доця?
– Что? – Оп! Принц поцеловал где-то спящую принцессу, и её фрейлина тоже ожила.
– Впечатлилась мужиком, красна девица?
Девичьи щёчки залились румянцем. Не соврала – вздохнула восхищённо.
– Понимаю. Мужик и впрямь впечатляющий. Хоть и не красавец, верно?
– Только не говорите мне, что и он врал, – молитвенно сложила ладошки.
– Не скажу, малыш. Не скажу… Этот как раз таки и не врал. Что плохо, в сущности.
– Как плохо? Нет, профессор, я Вас не понимаю. То Вам врать – плохо, то не врать – тоже… Вы как-то определитесь!
– Молчи, правдозащитница! – Нарочито разгневанно гаркнул на помощницу, – ты же будущий психолог. Должна понимать: патология – это то, что находится за рамками нормы. В какой бы стороне это «нечто» не находилось.
– То есть, Вы, Андрей Николаич, хотите сказать, что говорить всегда правду – это патология? – Лёлька чуть не поперхнулась от возмущения.
– А ты представь себе мир, где все друг другу говорят только правду! Да Вы же, бабы, пардон, дамы первые в таком мире перевешаетесь! «Милый, как я выгляжу? – Как старая драная калоша, дорогая!» Ба-бах! – Доброруднев изобразил пальцами пистолет у виска, – Она застрелилась. Но сначала убила его. Да так на земле вообще людей не останется!
– Всё-всё, профессор, – хохоча, подняла руки Лёлька, – я с Вами не спорю! – Слышишь, Эмма? Она со мной не спорит! И правильно делает, между прочим. Потому как этому спору скоро исполнится десять лет. А аргументы десятилетней выдержки – это вам не бочка коньяку. Тебе, правда, эти все аргументы, что раньше, что сейчас – до лампочки, дорогая. У тебя на всё своя точка зрения, и – плевать, что существуют какие-то общепринятые нормы и правила. И большинство из них – правил этих – как раз о том и есть, как поизящнее соврать. Всё в этом мире, что с человеческими отношениями связано, – враньё. Ну, вот что такое, например, комплименты? Изящное враньё! Дипломатия? – Изощрённое враньё! Политика? – Нахальное враньё! Статистика? – Усреднённое враньё! Всё в этом мире построено на вранье. И успешнее тот, кто научился врать незаметнее. Это ещё моя старая математичка в школе говорила. Ловила на списывании, лупила книжкой по голове и приговаривала: «Незаметненько надо!» Потом ротный в армейке усугубил: «В армии можно всё, – вещал он первогодкам, – главное – не попадаться!» Так что учителя по вранью были у меня, Эммануэль, – что надо. Только один человек пытался научить меня антивранью. Ты. Как ты живёшь, милая, в своём хрупком, хрустальном мире правды? Не боишься разбить его неосторожным словом или движением? Я чувствовал себя в нём слоном в посудной лавке. Всегда в твоём присутствии внутренний голос нашёптывал: «Вот ты снова соврал, Доброруднев!» Ну, скажи, как можно было не пить? И знаешь, Эмм, до сегодняшнего дня я надеялся, что в том твоём мире когда-нибудь тебе станет холодно и одиноко. И ты вернёшься. И вот пришёл этот афганский прынц. И оказалось, что там есть ещё обитатели, ты там не одна. И ты ещё спрашиваешь, почему я злюсь?
Наш дивный мир - улыбка Бога. Давайте не будем превращать её в гримасу боли и разочарования
Не слабо он жалел, что назначил встречу через три дня, а не завтра. Всё равно это ничего бы не изменило: он не мог думать о работе, раскладывать по полочкам услышанное и увиденное, планировать следующие встречи, строить стратегию. Понимал, что подходит к ситуации совершенно непрофессионально. Но ничего не мог с собой поделать: всё это время в голове Доброруднева сидела Натали. Её фигура, лицо то и дело всплывали в бреду его эротических фантазий. Надо же было так влипнуть на старости лет, – кому расскажи. Не то, чтобы его ни разу не цепляла внешность женщины. Он любил красоту, ценил её. Умел любоваться женщинами, не опошляя отношения ненужной фамильярностью или бесперспективной близостью. Но здесь было совсем другое. Какое-то необъяснимое родство. Ему хотелось уберечь эту красоту от всего на свете. И прежде всего – от её мужа с его губительной правдой.
Три дня и три ночи лил дождь. Доброруднев терпеть не мог такую погоду. Она навевала на него тоску. Он быстро впадал в меланхолию, казалось, что солнце навсегда скрылось за тучами и никогда больше не будет погожих дней. Даже его неизменный, весьма ядовитый юмор умолкал в такие дни. А Эмма любила дождь… Ещё одна маленькая чёрточка их непохожести. Она говорила, что дождь ассоциируется у неё с омовением, чистотой, святостью. Будто бы всё плохое смывается с лица земли, и она предстаёт в своем истинном – свежем и первозданном виде. Эта в принципе дерзкая женщина в дождливые дни становилась тихой и задумчивой, будто бы решала загадки бытия. Доброруднев помнил в мельчайших деталях один из таких дождливых вечеров в их недолгой истории.
Они в который раз просто бродили по городу. Он, зная, как любит Эмма эти неспешные прогулки с ним, не умолкая, рассказывал ей истории домов, мимо которых они проходили, улиц, которые пересекали. Он знал всё о любимых уголках города, давно ставшего родным. Перед его красотами отступала привычная доброрудневская ирония. Доброруднев даже подозревал, что за эти прогулки Эмма его и полюбила. Ну, хотя бы капельку! Потому что слушала всегда с нескрываемым наслаждением, как ребёнок. Он много встречал в жизни хороших рассказчиков – везло! Он и сам – хороший рассказчик. Но вот со слушателями – тут сложнее. А Эмма умела слушать. Вкусно, по-детски впадая в восторг, или замирая в особо волнительных местах. Когда она слушала, каркающий голос из разногласий затыкался, и возникала хрупкая гармония, тонкая, как паутинка бабьего лета. Доброруднев по-мальчишески пытался подольше удержать эту связующую паутинку. Но им помешал дождь. Не ливень, а меланхоличный почти осенний, ровной капелью загнавший их в первую попавшуюся кафешку. Эмма сидела напротив, как всегда в своей странноватой манере сидеть, как будто бы ждала, что её вот-вот позовут, и была готова в любой момент сорваться. Доброруднев даже помнил, какое на ней тогда было платье: тёмно-синее, слегка приталенное с витиеватым белым кружевным воротником, как у школьницы. И эта платяная закрытость, и этот пуританский воротничок волновали его необыкновенно.
Она говорила о мужской любви:
- Есть мужчины, которые любят, как камни ворочают. Тяжело, нервно. Уничтожают и себя, и тебя. Сначала женщину в такой любви притягивает какое-то мучительное наслаждение. Знаешь, как зуб хочется больной прикусить иногда?
Он кивнул молча и смотрел.
– Вот так. Но всё равно приходит время, когда понимаешь, нужно выбираться из-под этих камней, иначе раздавят. Я видела женщин, которые не успели выбраться, – ужас! А есть мужчины, которые любят, как ветер. Заметёт, закружит! Кажется, всё готов бросить к твоим ногам, целого мира не жалко. Страсть, фейерверк!.. Но ветер переменчив. Быстро стихает, или улетает к другим берегам. А ты так и не понимаешь, что же это было. Только больно очень.
Эмма поморщилась, и Доброруднев услышал в ней отголоски той боли.
– А есть замечательная любовь. Ею, как тёплым пледом в холодный вечер тебя укутают. Чаю с мёдом принесут. Рядышком посидят, за руку подержат…
– Ты такую хотела бы? – Спросил полуутвердительно, не сомневаясь в её «да». Уж он бы укутывал её, уж он бы согревал. И тапки в зубах приносил, и колыбельные пел!
– Нет…
– Нет? А чего же ты хочешь, Эмма?
– Есть, Андрюша, особый вид любви. Она так незаметненько зёрнышком в тебя падает и растёт тихо-тихо. Человек каждой клеточкой, каждой чёрточкой таким становится родным, что расставание – как увечье. Невозможно больно сделать, ведь не будешь же себя увечить или бить. – Эмма грустно вздохнула, – вот такую хочу. Но это – редкость большая.
– Почему?
– Она приходит незаметно, вырастает медленно. Её не сразу и разглядишь. Можно и вообще пропустить. Засохнет зёрнышко, не прорастет без полива.
– А чем поливать?
– Откровенностью. Правдой.
– Ой, не говори, Эмма! Правдой скорее убьёшь любовь, чем прорастишь. Мужчины в женщинах любят загадку, а не откровенность.
– Вот я ж и говорю, – редкая эта любовь…
И поднялась. Они вышли в свежий прохладный вечер. А недосказанность осталась ранкой крошечной. И было у него такое чувство, что он её предал.
У него и сейчас, когда вспоминал, тоже было такое чувство. И он пошёл к заветному шкафчику, чего не делал перед встречей с клиентом. Налил привычную, опрокинул, зажевал лимончиком. – А как, Эмма, милая, ты назвала бы сейчас мою любовь? Да-да, не улыбайся скептически, тебе не идёт! Как назвать любовь, когда хочется женщину съесть? Вот так взять и проглотить одним большим куском, вместе с глазищами этими, с ногами? А-а-а, не знаешь! А я знаю. Это – людоедская любовь! И пусть сидит красота эта в моём желудке. А что? Из сердца-то ты, Эммануэль, похоже, убираться не собираешься? Не-е-ет, не собираешься, я знаю, я гнал. Так пусть она будет в желудке. Как… как оливье на Новый Год. Вкусно. И другие её там не тронут. Не зацепят, не обидят правдой своей. «Я вра-а-ал!» Ну, врал! А кому от этого было плохо? Сын – умница, жена – красавица. Сам – в шоколаде. Чего тебе не живётся? А, ну да. Смерть вмешалась. Драка эта. Спаситель какой-то. Ты что ль, Эмм? Ты, да? Ну, тогда скажи, что мне сейчас ей отвечать? Что женщина моя, давно любимая, правильная вся такая ломает её жизнь? Уводит её мужа? Такая правда, да?
– Добрый день, Андрей Николаич! – Натали хлынула в кабинет волной победного ослепительного света. Эта что ли женщина на грани развода с любимым мужем? Доброруднев поймал себя в последний момент за лицо, чтобы она не увидела его ошеломления.
– Добрый, коли не шутите! – Он даже для себя неожиданно поднёс к губам протянутую руку. – Как Вам удаётся так выглядеть?
– Как? – Было видно, что она польщена его восхищением и жаждет «продолжения банкета».
– Как новая машина после мойки, – с иголочки, в полном блеске!
Доброруднев добился своего, она расхохоталась по-девичьи, и он мог вдоволь налюбоваться её умопомрачительным зубчиком.
– Ну, спасибо за машину! А то я боялась, что Вы назовёте меня кастрюлькой свежепошкрябанной.
Смех разрядил обстановку и снизил уровень гормонов до приемлемой нормы. Она уселась на своё пациентское место, а он налил ей уже привычный мартини, бросив туда похожую на неё светящуюся изнутри вишенку.
– Я вижу, у Вас, милая Натали, хорошее настроение.
– Ага, – она отхлебнула, не поморщившись.
– Есть повод?
– Есть! Я её видела.
– Стоп. Кого видели?
– Ну, её. Новую пассию Руслана.
– Так. А вот с этого места – поподробнее.
– Я следила за ним. – Натали с вызовом глянула в глаза, ожидая его порицания, но Доброруднев только кивнул поощрительно. Действительно, что тут скажешь?
– Весь день было всё как обычно: офис, обед, переговоры – то-сё. Но вот вечером, перед приездом домой он отпустил шофёра и сам сел за руль. Руслан не любит водить машину. Говорит, что машинки – не его игрушки. Так вот. Он поехал не домой, а совсем в другую сторону – на Борщаговку. Я – за ним. Он остановил машину в одном из дворов, открыл дверцу и просто сидел. Я даже думала, что это странность такая мужская, – ну, знаете, побыть наедине со своими мыслями. С ним в последнее время часто такое случалось: вроде бы с тобой, а кажется, что где-то далеко. Потом я заметила во дворе женщину. Она с собакой вышла погулять. Здоровый такой дог, крепкий. Её старушки во дворе окружили, из тех, что обычно на лавочках сидят. О чём-то они там разговаривали. Руслан сидел, смотрел. Потом она собаку позвала и в дом пошла. А он завёл машину и уехал. Здесь-то я и поняла, что он к ней приезжал, а бабульки им помешали. Ну вот. Он уехал, а я пошла к этим бабкам.
– Зачем?
– Не знаю. Плана у меня не было. Думала, что сориентируюсь на месте. И только я к ним подошла, а тут она снова из подъезда выходит. Я давай плести, что во дворах заблудилась, дом родственников ищу. А она – прямо к нам. Оказывается, она лекарство одной из старушек вынесла. Тут я её и разглядела.
Глаза Натали победно блеснули. Видимо, результат разглядывания был не в пользу соперницы.
– Ну, и?..
– Андрей Николаевич, это ненадолго.
– Я верю Вам, Натали, Вы лучше меня знаете своего мужа. Но почему Вы так решили?
– Она мне не соперница!
– Почему?
– Да, видели бы Вы её! Спортивочка по моде прошлого века, лицо блёклое, очки, фигура… Не, ну, не толстячка расплывшаяся, но кило с десять явно лишних. К тому же она – старая. Лет срок восемь, как минимум.
– А мужу Вашему сколько? – Ну, вот зачем он это брякнул? Неужели обидно стало за поруганную честь соперницы? Неужели, и вправду поверил, что это Эмма?
– Мужу моему, – прибавила яркость свечения Натали, – сорок три. Мы с ним почти шестнадцать лет вместе. Он привык, что рядом женщина определённого уровня.
Доброруднев кивнул подчёркнуто уважительно:
– Я понимаю, что в кругах, где вы вращаетесь, очень важно, какого уровня, – гусарский поклон в сторону собеседницы, – какого уровня ухоженности и красоты женщина находится рядом.
– Он сказал Вам об этом? – Во взгляде Натали – победный блеск.
– Натали, – Доброруднев встал и задумчиво прошёлся по кабинету. Эмма называла эту его проходку «пауза Джулии Ламберт». По Сомерсету Моэму: «Чем талантливее актёр, тем длиннее у него пауза», – Натали, давайте, мы с Вами договоримся: у психотерапевта кодекс, как у священника. Вы можете быть уверены, что я не расскажу никому, о чём мы с Вами тут секретничаем. А взамен…
– Вы не расскажете мне, о чём секретничали с моим мужем? – Натали кокетливо надула губки.
– Не расскажу. Вот такая я старая бяка. – Куда это его тянет? Разговор выруливает не так и не туда, а он – профессор хренов, даже не пытается что-либо контролировать.
– Ну, может, вы и бяка. Но не такая уж и старая, – хитро прищурила глазки Натали. – Я вот что-то сейчас не понял, Эмма. Эта красота неземная так радуется, что краше соперницы, или она меня, старика, кадрит? А? У мужчины в такие моменты всё понятно с желаниями. А вот вас, женщин – фиг поймёшь, будь ты хоть сто тридцать три раза профессор психологии. Эх, не знал женщин старик-Фрейд! Не всё так просто с сексом в датском королевстве… Там где по Фрейду у мужчины намечается интим, у женщины может быть просто радость от созерцания удачно сделанного маникюра. Или вот ещё. Когда вечером, провожая, мужчина просит напоить его чаем, имеется в виду, конечно, кофе утром после бессонной ночи. А ты, Эмма, просто дала чаю и проговорила со мной почти до утра. О помаранчевом майдане! И всплакнула ты тогда не от страсти, дорогая, а от моего скептического отношения к святым для тебя вещам: «Дело ведь не в партиях и правительствах, Доброруднев! – Горячилась ты, – дело в тебе! В твоём, лично твоём желании жить по-другому: честнее, умнее, свободнее! Как можно было победить, если такие как ты – самые умные, самые образованные – не имеют такого желания? Как?» И ты расплакалась от досады. Какой уж тут интим! А главное – я обделённым себя не чувствовал. А что лучше, как думаешь: ночь страсти с Натали, или разговор до утра с тобой? Что лучше: персик в желудке, или заноза в сердце? А, Эмма?
– «Мерси за комплеман» конечно, – решил поддержать тон Доброруднев, – но Вы, милая девушка, своими домогательствами мешаете мне работать.
– Кто домогается? Я домогаюсь? – Провокация сработала, – да я всю работу за Вас сделала! И мне Ваши услуги больше не нужны!
– Тише, тише, Натали. – Таким тоном мудрая учительница утихомиривает шальных подростков, – вы пошутили, я пошутил. Давайте перейдём к делу. Вы, стало быть, считаете, что развода не будет?
– Да, я так считаю! – В тоне Натали всё ещё слышалось оскорблённое самолюбие.
– Я правильно понимаю ситуацию: Вы решили, что причина развода – другая женщина. Проследили за мужем, увидели, что он проводит время во дворе, где гуляет с собакой некая особа. Особа эта вышеназванная – немолода, далеко не стройна и вообще – не красавица. Не в пример Вам. Из этого Вы делаете вывод, что Ваш развод с мужем отменяется. Я верно излагаю?
– По-вашему, я спешу с выводами?
– А вы сами-то как думаете? – Тон Доброруднев сделал максимально примирительным. Он знал, что сейчас будет и готовился к женским слезам. Вот же ж противная работёнка!
– Ну, да. Руслан мне ничего не говорил. Он просто сказал, что уходит. Согласился пожить дома, пока я привыкну, пока мы решимся сказать всё Боре. Развод, и правда, пока никто не отменял. – Она быстро захлопала ресницами. Так делают все накрашенные женщины, чтобы остановить слёзы. Чтобы тушь не потекла.
Доброруднев налил ей мартини и снова оценил это мастерски привычное движение. Если он так пьёт, со стороны это выглядит довольно лихо.
– Ну, ладно, Андрей Николаич, – во-о-от, официальное «Николаевич» сменилось привычно-фамильярным, можно работать дальше, – что же нам делать теперь? Ждать?
– Ну, Вам – ждать, конечно. И больше никакой слежки. Договорились? Вот и ладушки. А мне – работать. А для этого нужно как можно больше информации.
– Какой? – Она была готова сотрудничать.
– Да, я и сам пока не знаю, какая информация будет нужна. Поэтому, давайте мы с Вами ещё выпьем и просто поговорим о Вас. Идёт?
Она кивнула, как послушная школьница, и он снова завёлся. Да, что ж это делается! Доброруднев встал, подошёл к окну.
– Вы киевлянка? – Спросил не оглядываясь.
– Нет, – голос её звучал потерянно, – я приехала в Киев из Конотопа совсем девчонкой. Хотелось убежать из дому, достала полудеревенская жизнь, достали родители с их вечным «надо учиться», «надо работать». Такое впечатление, что я в зеркале, и они в реальности видели двух разных людей. Я же понимала, что с такой внешностью, как у меня, работать не нужно. Даже многие учителя мне об этом напрямую говорили. Для отвода глаз поступила в училище. Колледж оно уже стало называться. И мои родители проглотили. Если бы было по-прежнему – училище – подавились бы, наверное. – Доброруднев спиной видел её грустную ухмылку, – Училась хорошо. Многие девчонки из нашей общаги почти сразу ушли на улицу. Провинциалки, семьи небогатые, у некоторых вообще только одна мать. А на стипендию не проживёшь.
– Вас с собой звали? – Он отошёл, наконец, от окна и сел в свое привычное кресло.
– Звали. Говорили, что со своей фигурой я буду хорошие деньги иметь. Но я не велась, не мой бизнес. Потом как-то сватать перестали, и давай рассказывать правду, как оно на самом деле есть. Ох, и наслушалась же я страхов! Тут уж я не на шутку порадовалась, что на родительской картошке с салом сидела, а на эти шоколадки не повелась.
– Страшно?
– Не то слово! Я даже подумать не могла, что мужчины могут так с женщинами поступать. Даже если женщина – проститутка.
– А много Вы к тому времени знали об интимной стороне отношений?
– Ну, кое-что всё-таки я знала. Не наивной дурочкой была. У меня ещё в школе ухажёры постарше были. Даже наш учитель по физике клеился. Ну, и интим случался. Но не до конца.
– В каком, простите, смысле?
– Я не позволяла им идти до конца в постели. Всё, но не это.
– Почему?
– Берегла девственность.
Вона как! Эта женщина умеет удивлять. Мораль не в тренде, как сейчас говорят. Ещё как не в тренде!
Доброруднев, хоть и был человеком принципиально другого поколения, но в силу профессии знал, что девочки – ровесницы Натали наоборот старались избавиться от своей девственности. Он помнил эти лозунги, как бы в пику матерям с их ханжескими понятиями о чистоте полов, – «ни одной девочки в классе!» А тут вдруг – такое.
– Зачем? Простите, по-моему, в вашем поколении эта вещь особой ценности не представляла. Или я ошибаюсь?
– Меня мама научила, что девственность – это большая ценность. Я решила, что раз это ценность, то не стоит её отдавать задаром всякому встречному.
– Вы очаровательно циничны, Натали! Ваша мама, вероятно, совершенно иную ценность имела в виду.
– Ясно, что другую! Сама она этой ценностью не воспользовалась…
– Вы же сказали – родители. Значит, был отец?
– Почему – был? Он и сейчас есть.
– Пьёт?
– Нет. Папа – вовсе неплохой человек. Но как-то к жизни не особо приспособленный.
– Кто он по профессии?
– Когда-то был инженером. Мама говорила, – неплохим. При союзе работал в НИИ. Потом, кода его институт расформировали (попросту говоря, разворовали), он остался без работы. Начинал бизнес. Прогорел. Устроился завскладом в магазин. Так до пенсии там и проработал.
– Похоже, Вы считаете родителей неудачниками?
– Знаете, мне до сих пор не хочется туда ехать. Да и они ко мне не очень любят приезжать. Мы с ними – разные люди. Они сейчас такие набожные стали, в церковь ходят, свечки за меня ставят. А что за меня ставить? – Он опять услышал в её тоне всё тот же вызов, – У меня всё хорошо! Все живы, все здоровы. А это – главное! Ведь, правда? – Ага, а ещё – чтобы не было войны. Сколько раз, Эмма, дорогая, в этих стенах я слышал о здоровье – как о последнем аргументе счастья! Всё в жизни порушат, поломают, исковеркают, но – главное! – чтоб все живы-здоровы. Вот и я сам – жив, понимаешь ли, здоров не в меру уже десять лет без тебя. Зачем? Заболел бы, глядишь, и прямиком к тебе – на операционный стол. Хоть бы зарезала. И был бы я в твоём сердце занозой, а не ты в моём.
– Так Вы, значит, берегли свою девственность? – Доброруднев направил разговор в нужное русло аккуратно, боясь выдать свои мысли и чувства.
– Берегла. Богатые мужчины – это ведь люди постарше. Верно? Такие ценят девочек, а не опытных женщин. Мне нужен был именно такой мужчина, – жить в нищете я не собиралась.
– И Вы встретили такого мужчину. Где, позвольте Вас спросить?
– На встрече с избирателями.
– Он что, был на встрече?
– Он выступал. А мы сидели в зале, нас согнали туда добровольно-принудительно. А я как раз стипендию за всё лето получила и купила новые туфли на все деньги. Сижу такая в первом ряду, ноги вытянула и новыми туфлями любуюсь. Он потом говорил, что я всю речь ему своими ногами испортила. У него язык в горле застревал от вида моих ног на высоченной шпильке. А я даже не думала об этом, так туфлям новым радовалась и ещё беспокоилась, как месяц почти без денег жить буду. Ну вот, выхожу я после встречи, а мне вослед бас такой: «Ну, что, не жмут?» Поворачиваюсь, стоит кандидат этот в депутаты и так пристально смотрит. Я: «Что, простите?» А он: «Туфельки Золушке не жмут?» А на лице его прям написано «бери меня тёпленьким!» Ну, никакой другой мысли. Но ухаживал красиво. Я ведь девчонка почти деревенская была, – Натали улыбнулась, он не видел ещё у неё такой заговорщицки-хитренькой улыбки, – понимала, что нужно убегать. Курочка за петухами не бегает. Нужно, чтобы он погнался, почувствовал себя охотником, вошёл в азарт. Ну, так всё и было. Единственное, на что мне ума не хватило, – не стать его любовницей до свадьбы.
– Продешевили, – мягко поддел, намекая на известную ценность.
– Ага. Выходит, продешевила. Ну, и выслушала всю эту лабуду о больной жене, о том, что развестись сейчас ну никак невозможно. Так-то…
– Стало быть, Вы понимали, что все эти разговоры, как Вы изволили выразиться, – лабуда?
– Ну, не пробка же я тупая! А потом, понимаете, Андрей Николаич, все женщины это чувствуют. В глубине души. Просто гонишь от себя дурные предчувствия. Кажется, это у других так, а у меня всё обязательно будет по-другому.
– А помните тот момент, когда поняли?
– Помню. Я жену его увидела. Это… – Натали на секунду задумалась, – это такой монумент на страже семейной жизни. Я сразу поняла: такая убьёт, но не отдаст. Бульдог такой с добычей в зубах.
– А эта женщина во дворе, за которой Руслан наблюдал, она – не бульдог? Извините, если делаю Вам больно.
– Да, ничего! – Продемонстрировала она намерение терпеть до победного, – Эта… Я же говорила, совершенно ничего особенного. Серая мышка. Я даже засомневалась, что Руслан к ней приезжал. Но, кроме неё во дворе никого не было. Значит к ней. Я вот что подумала, Андрей Николаевич, я устрою ему романтический ужин. Ну, Вы понимаете? Он раньше такие вечера очень любил: цветы, вино, камин. – Кружевное бельё, танец стриптизёрши для одного зрителя! Бедная романтика! Во что тебя превратили! А всё эти мелодрамы да сериалы эти голимые, убогие. Вот сидит тут такая красивая, что аж зубы от желания сводит, и ведь верит искренне, что мужчине важен весь этот постельный серпантин. Мишура эта. Глупенькая девочка! Это только дяденькам животастеньким, одуревшим от семейной рутины, за счастье такие стрип-номера. Ну, может, ещё мальчикам закомплексованным, выросшим на фильмах о жизни мажоров. Нормальному мужику такие изыски – лишнее. Ему подавай мясо непрожаренное, с кровью. Да красотку на сеновале. Но как ей это объяснить? А, может, и не нужно ничего объяснять? Такой мужик, как её этот Руслан, если во дворе там просто сидел и смотрел, то значит любит он ту мышку. По-настоящему любит. Потому как, что стоит такому – успешному, мощному – покорить женщину? Рррраз - и в дамках! А тут не подходит даже. Видно, не велено. Или она не догадывается о его чувствах, а он сказать не решается. Тут – хоть так-хоть эдак – а получается любовь. И вот жена в разгар этих чувств – со своим стриптизом. Хуже ход и выдумать сложно. Хотя нет, можно, – забеременеть.
– Натали, я буду откровенен с Вами. Если бы я хотел свою неудачу в вашем с мужем примирении спихнуть на Вас, я бы одобрил эту идею с романтическим ужином. Но я не хочу ничего ни на кого спихивать. Поэтому прошу Вас: не нужно этих фейерверков. Не то, чтобы я сомневался в Ваших способностях. Отнюдь. Просто, лучшее, что вы сейчас можете сделать, это быть самой собой. Ничего не изобретайте, не придумывайте. А лучше, займитесь своим любимым делом. Что Вы любите?
Натали задумалась. Видимо, дело для неё не особо привычное, аж морщинка на лбу прорезалась.
– Ну, чем там женщины, которым нет необходимости работать, занимаются, – как можно изящнее попытался подсказать Доброруднев, – рукоделие всякое, книги, театр? А, может, Вам работу найти, а?
– Ну, что Вы, Андрей Николаич! – Негодование Натали было вполне искренним, – неужели Вы думаете, что у меня есть на это время? Вот и Вы заблуждаетесь насчет настоящих женщин. – Ха! Как она это сказала! Ну, прям член правления закрытого акционерного общества настоящих женщин. Тебя, Эмма, с двумя твоими высшими образованиями, с библиотекой твоей домашней, вдоль и поперек перечитанной, со стихами твоими, с опытом твоим хирургическим, с жизнями спасёнными, да на порог этого общества не пустят! Слишком ты для них натуральна, Эмма. Правдива слишком.
– Ну, не такой уж я дремучий, милая Натали, – скокетничал Доброруднев, – и мне ведомо, сколько времени нужно на Вашу сногсшибательную внешность. И в ценах я, поверьте, ориентируюсь.
– Ну, так зачем же Вы… – надула губки кокетливо, будто бы и не она вовсе пять минут назад о Конотопе рассказывала, – я ведь не для того к такой жизни стремилась, чтобы самой зарабатывать. У меня, чтобы Вы знали, вся неделя по минутам расписана. Есть в этом расписании даже ипподром. Нет, не скачки! Знаете, как я на коне держусь? Как амазонка! Вы не представляете, как нужно пахать, чтобы в теле – ни жиринки! Думаете, я всё это ради одной себя делаю? Вы думаете, мне не хотелось бы у телика сидеть и шоколадки жевать? Но, я же понимаю, что для Руслана важно, чтобы жена была в форме. Я, чтобы ему помочь, просто обязана выглядеть так, чтобы моему мужу все партнёры и коллеги завидовали. Чтобы он шёл под руку со мной и гордился! Жена – это ведь демонстрация возможностей мужа. И заметьте, не только финансовых. – Ну, прям жертва на алтаре мужниного бизнеса! Браво-браво! Но вот скажи, Эмма, мне показалось, или она подмигнула? Не показалось? Похоже, эта женщина взялась за эксперимент «Воздействие очаровательных пустышек на стареющих профессоров психологии». И, между прочим, не безуспешно. Мозгам-то понятно, что глупо так заводиться, но ничего нельзя с собой поделать. Если они с Русланом не разведутся, я сам их разведу, поссорю. Да, что там! Я, наверное, даже убить был бы способен за ночь с такой женщиной. Ах, ты ж, персик в желудке! Неслабо же я голоден!
– Вот и занимайтесь, милая Натали, всеми этими Вашими супер-важными делами.
– Вы напрасно иронизируете насчёт важных дел, Андрей Николаевич! Следить за собой, любить себя – очень важное дело для женщины. Я, знаете ли, за годы своей жизни не раз убеждалась, что если сама себя любить не будешь, то никто тебя и не полюбит. Об этом даже в Библии написано.
– Вот как? – Доброруднев поднял бровь ровно настолько, чтобы выдать интерес, но отнюдь не иронию, – не стану с Вами спорить, не знаток я Священного Писания. Но, как мне кажется, любовь к себе противоречит основным постулатам христианства.
– Вовсе нет! «Полюби ближнего своего, как самого себя». Ну, как можно полюбить ближнего, если ты себя не любишь? Я не говорю о том, что нужно себе во всём потакать. Нет. Но любить себя нужно. Заботиться о своём здоровье, внешности. Стыдно и неприлично распускаться, ходить в чем попало, выглядеть как попало. А ведь посмотрите, сколько женщин вокруг перестали за собой следить, – это же ужас какой-то! Ну, вот хоть бы взять эту, во дворе. Даже если Руслан ею почему-то увлёкся (хоть я и не представляю, чем там можно увлечься), то очень скоро он поймёт, что с такой женщиной выйти в люди просто невозможно. Видели бы вы это лицо блёклое, невыразительное. Ну, можно же как-то подчеркнуть свои достоинства! Это каждая женщина должна уметь. Можно же избавиться от лишних килограммов. Не жрать в конце-концов! Фигура ведь – главное достояние. Зачем же её так запускать. – Она, похоже, села на своего любимого конька, а, Эмма? Соврала, что нет увлечений. Е-е-есть одно. При таком увлечении, как понять, что переживания по поводу прооперированного больного можно заедать шоколадкой? Ты по-прежнему откусываешь от целой плитки, дорогая? Это ж безобразие какое-то! Сказать этой Рыбке из золотого аквариума, что её развод – дело закономерное? Что не может мужик есть столько сладкого большими ложками, и чтобы животик у него не заболел? Нет. Не скажу. Дамочка сама всего в жизни добилась. Её целеустремлённости можно бы и позавидовать, направь она её в более конструктивное русло. И её усилия мужчина в состоянии оценить по самой высокой категории расценок. Ведь и я сам, понимая, что поговорить с такой женщиной через три дня отношений будет не о чем, готов разговаривать сам с собой, только бы просто видеть её, съесть её, обладать этой красотой на правах собственника. Вот ведь подлость мужская: ценим таких, как ты, Эмма, а владеть хотим такими, как она! Что лучше: персик в желудке, или заноза в сердце?
– Вам бы в проповедники в храме женской красоты, милая Натали, – Доброруднев очень постарался, чтобы кислота его улыбки не проступила сквозь почти фальшивое восхищение.
– А что! Я бы смогла, не сомневайтесь! – Она так была увлечена своими идеями, что запах фальши не уловила.
– Итак, вернёмся к нашим баранам. Поговорим о Вашем муже. Стоп-стоп, я, кажется, про баранов переборщил.
Натали рассмеялась удачной импровизации, и тема внешности оппонентки успешно закрылась.
– Ваш муж произвёл на меня сильное впечатление. Редкий по нынешним временам мужчина.
– Правда? – Благодарная гордость блеснула в её глазах, – все, кто сталкивается с ним, восхищаются. Не Вы первый – не Вы последний. Он умеет завоевывать как-то молча, без особых усилий. Хотя внешне ведь не красавец, верно?
– Ну, мужчине вовсе не обязательно быть красавцем, чтобы покорить женщину, – сменил направление беседы Доброруднев.
– Ой, не кокетничайте, Андрей Николаич, – охотно двинулась в заданном направлении Натали, – у Вас, положим, проблем с внешностью никогда не было.
– Ну, почему же не было? Были подростковые прыщи. А если откровенно, то старость – тоже ведь проблема с внешностью.
– Только не с мужской.
– Правда?
– Ну, да. Внешность мужчины от возраста приобретает более глубокий смысл. Букет – как хорошее вино. У женщин – совсем по-другому. Женщина – это цветок. Она хороша, когда свежа. А дальше – гербарий.
– И всё?
– Всё! – Десять лет прошло, а я ведь только сейчас начинаю тебя понимать, Эмма. Вот ведь тугодум! Неужели тогда ты, как я сейчас, вот так же ясно видела, что это такое – находиться с человеком на разных уровнях развития? Как тебе было трудно и больно, должно быть, сказать тогда: «Ты – душевный человек, Андрюша. Очень душевный! Но мне нужен другой – духовный. Прости, мы – разные с тобой». Я не понял тебя тогда и разозлился. Мне казалось, ты хотела унизить меня. Не подумав, как тебе больно, я сделал ещё больнее. Раскричался, оскорбил. А сейчас мне нужно бы сказать этой женщине, тоже уже по-своему дорогой, что она застряла на низшей – телесной – ступени развития. Что мужчина, влюбившийся в красивое тело, всё равно жаждет не менее красивой души. Тогда увядание не страшно. Любящему душу и ум даже усохший гербарий видится цветущим букетом, потому что он мыслит и чувствует иными категориями. Это ж так понятно! Почему ж я не понял тебя тогда, а, Эмма?
– Ну, Вам, милая Натали, стать гербарием не светит.
– Во всяком случае, я уж постараюсь, чтобы этого не произошло, – очаровательно улыбнулась Рыбка-Натали, и Доброруднев понял, что никогда ничего ей не скажет. Нет. Он не станет рисковать потерять эту женщину. Она будет с ним. Он в этом не сомневался, как не сомневался уже в её разводе с Русланом. И где-то в самой больной глубине души, он не сомневался даже в том, что проиграл своё главное сражение с судьбой, и что Эмму ему не вернут. Никогда. А самое странное – сквозь боль этого понимания Доброруднев почувствовал необъяснимое облегчение. И даже радость. Нет, есть в правде всё-таки какое-то удовольствие.
– Наташа, – Доброруднев не успел проконтролировать себя – обращение вырвалось спонтанно, - скажите мне правду, вы действительно не ожидали развода?
Он совершенно не ожидал последствий своего вопроса. Или это обращение – нежное, человеческое – сыграло свою роль: Натали вздрогнула, закрыла лицо руками и вдруг разрыдалась. Совершенно по-детски, размазывая кулачками по щекам черные слёзы.
– Ну-ну, маленькая моя! – растерявшийся Доброруднев приподнял её с кресла и обнял, – ну, что это за слёзки? А ну-ка прекратила плакать, ну! Сейчас мы умоемся, выпьем немножко. И всё у нас будет хорошо. Да? Ну, ну, перестань.
Обнимая Натали, Доброруднев не к месту вспомнил, как успокаивал плачущую дочь. Жена всегда в минуты детского горя звала его. Только папка мог уговорить доцю и утихомирить детские слёзы. Вот как пригодилось! Он отвёл Натали в «ванный прикапелок». Так они с Лёлькой называли крошечную умывальную. Достал душистое полотенце и деликатно удалился, дав пару минут на реставрацию потерянного лица.
– Не смотрите на меня, я – страшная, – Натали виновато-досадливо избегала его взгляда.
– Глупенькая моя Натали, – Доброруднев не стал сдерживать нежность, – Вы очаровательны в любом виде!
– Простите, что я распустилась. Просто вы так спросили, как будто знали о моих мыслях и чувствах.
– Я не знал, я просто почувствовал их вместе с Вами, – право, не расскажешь же ей о ходе своих исследований. Да, она и не поймёт. – Ну, так расскажете мне?..
– Да. – Вдохнула, собираясь с мыслями, и он утонул в нежности к ней. – Сейчас, наверное, можно сказать, что я предчувствовала расставание после всего, что случилось. Но это – не так. Я ничего не предчувствовала. Просто Руслан очень изменился в последнее время. Он стал не то, чтобы чужой. Я не знаю, как это объяснить. Он как будто мысленно постоянно куда-то уходил. Знаете, вот такое ощущение, что здесь – только оболочка, а сам человек куда-то ушёл. Нет его!
– А Вы заметили, когда это началось? – Доброруднев аккуратно подводил разговор к происшествию на работе, ему было важно знать отношение Натали к тому случаю с самоубийством бухгалтера.
– Это случилось после нашего с Борей приезда из Англии. Или нет. Раньше. Ещё до отъезда.
– А поподробнее?
– Где-то около года назад, буквально накануне первого сентября Руслан предложил вдруг Боре поехать поучиться в Англию. Месяца на три. Сказал, что нашёл хорошую школу и обо всем договорился. Долго убеждал, мол, языковая среда, контакты и всё такое. Боря согласился. Тогда Руслан предложил и мне поехать тоже. В Англии у нас друзья. Они, типа, пригласили меня погостить, пока Боря будет учиться. Я, признаться, была удивлена. Ведь раньше учёбой Боречки занимался Руслан. А тут ехать мне. Но он убедил меня, что учебное заведение закрытое, мальчики живут в школе. Домой их отпускают только на выходные. И будет здорово, если раз в неделю Боря увидит родное лицо. Он так красноречиво уговаривал, прямо не похоже на него. Короче, мы согласились. Поездка была – фантастика! А когда вернулись, всё и началось.
– Что именно? – Доброруднев ещё не верил, что Руслан не посвятил Натали в свои проблемы.
– Ну, внешне, вроде, ничего особенного. Подумаешь, человек задумался не вовремя. Так у него на работе, кажется, неприятности какие-то были. Но потом случилось это и в постели. Ну, Вы понимаете…
– Да. Понимаю. – Как не понять, что дело – швах! Она не знала подробностей его «неприятностей». Руслан не посчитал нужным посвятить в это свою жену. Более того, заботясь о её с сыном спокойствии, вообще удалил их из страны. Н-да, предпосылок для появления другой – хоть ложкой ешь. Главная часть жизни мужчины – это его работа. Женщина, которая не в курсе, уже наполовину его потеряла. Вот почему браки в рамках одной или смежных профессий более прочные. Хрестоматия по супружеству, том первый. Пришла женщина, которая вникла в проблемы, да, ещё, может, помогла их разрешить, и вот она уже в сердце мужчины. Вопрос только, насколько эта другая дорога ему, насколько близка? Видимо, дело зашло далеко, если сказалось в интиме. Супружеская постель – последнее место, где сказываются разногласия. Пока есть общая постель, есть надежда.
– Вы думаете, надежды нет? – Натали как будто прочла его мысли. Она сейчас, притихшая, была похожа на растерянную девочку. Да, есть ли предел человеческой нежности! Доброруднев считал себя циником, не способным на нежность. Ошибался.
– Не знаю. – Такой ответ не унижает в Ваших глазах моё профессиональное достоинство?
– Нет. Вы-то тут при чём? Это ж мы жизнь свою коверкаем…
– Натали, – он постарался, чтобы его голос прозвучал веско, но без неуместного оптимизма, – в моей практике часто так бывало, что самые большие неприятности становились предпосылкой чего-то принципиально нового. И не всегда это новое было плохим. Иногда нужно опуститься на самое дно реки, чтобы оттолкнуться и всплыть.
– Похоже на эпитафию, Андрей Николаич.
– Скажите мне, – остался последний аргумент, – Ваш сын как реагирует на ваш с мужем развод? Он знает?
– Нет. Боря ничего не знает. Он занят своими делами. Готовится к поступлению. Наш сын – талантливый мальчик, у него отцовские способности к математике. Как все подростки, он живет в своём мире. У него там больше места для Руслана, чем для меня. Какие-то секреты у них, дела какие-то общие. Руслан хочет, чтобы сын поступал учиться за границу. В Англию. Или Германию. Так что на его жизнь наш развод не особо-то повлияет, слава Богу.
– Думаете, он не будет переживать?
– Нет, будет, конечно. Наверное, это странно, но я рада, что это известие не принесёт ему особого горя. Видеться он будет с нами и так редко. Так что, какая разница, с обоими, или по очереди. – Ну, вот она уже говорит о жизни после развода. Первую ступеньку мы преодолели. Это, конечно, ещё не кризис, но никаких эксцессов типа попытки суицида не предвидится. Редкое равнодушие к ребёнку у этой красавицы. Конечно, мальчик родился нежданным. Но такие вещи чаще сказываются на ребёнке, его характере и судьбе, чем на отношении к нему матери. А здесь перекос явный: женщина воспринимает ребёнка через мужа. Обычно такое бывает с мужчинами. Мужчина любит ребёнка, пока любит его мать. И речь вовсе не о чёрствых мужчинах. Просто так устроен мир. Хотя, бывают и исключения из правил. Здесь как раз – тот случай. Или не тот? Надо будет посмотреть. Со слов Натали, сыном занимается исключительно Руслан. И то правда, когда же девушке ребёнком заниматься, если нужно в седло? Н-да, мальчишке непросто будет выбрать себе жену. Модель семьи у него не особо-то конструктивная. Натерпится!
– Андрей Николаич! – Натали прервала его мысли.
– Да?
– Спасибо Вам!
– Вы удивляете меня, Натали! Мне-то за что спасибо? Я пока ещё ничего не сделал.
– Сделали. Вы сделали так, что я перестала бояться. Ещё неделю назад мысли о разводе доводили меня буквально до тошноты, так было страшно. А сейчас я даже думаю о том, что будет дальше. И мне совсем не страшно.
– Ну, чего бояться, дорогая? Знаете, недавно у меня был презабавный случай.
Доброруднев направился к бару, налил ей мартини. Потом, подумав, плеснул себе водки. Пропадай, моя телега! Чокнулись: она рюмкой, он – во всех смыслах, раз вздумал пить с пациенткой. Выпили.
– Так что за случай? – Градусы выпитого, на ней, похоже, отражались ещё меньше, чем на нём. Что-что, а здоровье этой барышне родители подарили крепкое. Надолго хватит.
– А, да! О страхе. Обратилась ко мне недавно некая почтенная дама по поводу своего не менее почтенного мужа. – Доброруднев старательно контролировал язык, не давая тому слишком заплетаться. – У мужа, видите ли, психологическая проблема – полное отсутствие страха. Ну, я расспрашиваю подробненько и выясняю, что сей почтенный господин – по профессии врач довольно высокой квалификации – сбрендивши на старости лет, бросает кафедру, больничное отделение, да и вообще – работу и просится в отряд МЧС рядовым врачом. При этом у чудака имеется опыт восхождений на пару-тройку неслабых горных вершин, пару сотен прыжков с парашютом, и документы аквалангиста. Тоже с приличным стажем. Просто не профессор, а техасский рейнджер какой-то. Ясное дело, я заинтересовался. Слышать и читать о подобных случаях, конечно, приходилось. А вот в практике не встречался. Было крайне интересно узнать причину отсутствия страха. То ли это гормональные сдвиги в организме, то ли психологические.
– А разве это не одно и то же?
– А Вы – умница, грамотно вопрос ставите, – подхвалил, – Мне было интересно, что явилось первопричиной – физическая, или психическая составляющая. Ну, Вы поняли? С чего всё началось: организм дал сбой, а психика подтянулась, или психическая травма повлияла на гормональный фон?
– Ага, понимаю.
– Ну, вот и спрашиваю я жену – даму эту почтенную – не боялся ли чего-то её муж особенно сильно раньше. И выясняю, что у него была когда-то арахнофобия.
– Что за зверь?
– Банальная боязнь пауков. Но не просто боязнь, а такой страх перед этими в большинстве своём безобидными тварями, который человеку контролировать не удаётся. Он подпрыгивает на три метра раньше, чем успевает подумать о мизерном размере объекта своего страха.
– И Вы принесли на встречу паука? – Развеселилась Натали.
– Именно!
– Ну и?..
– Почтенный профессор, обладатель кучи спортивных регалий, прыгун и попрыгун, а так же лазатель, ползатель и ныряльщик чуть на стол мой не впрыгнул. Что при его спортивной подготовке вполне бы ему удалось. А верещал!.. Энрико Карузо в гробу перевернулся.
Доброруднев от души любовался весельем Натали. Умытая и слегка растрёпанная, она была сейчас похожа на расшалившуюся девчонку.
– Ну, потом мы от души поговорили, – переждав хохот, продолжил рассказ, – и великовозрастный проказник подвёл вполне обоснованную теоретическую базу под свои странные поступки. А в конце он сказал мне замечательную вещь. На мой вопрос о страхе, сей почтенный и бесшабашный господин ответил: «Жизнь, – говорит, –вообще опасная штука, – в ней ведь и помереть можно!» А? Каково? Хоть большими буквами на стену вешай!
– Да, забавная история. И высказывание – в тему. Возьму себе, не возражаете?
– Берите, я не жадный. И пользуйтесь на всю катушку. А если серьёзно, давайте с Вами жить сегодняшним днём. Всё, что было вчера – история, что будет завтра – фантастика.
– А давайте! И знаете, что я предлагаю?
– Ну-ну?
– Давайте напьёмся! – Та-а-ак. Приехали. Хороши результаты работы, ничего не скажешь! Кризис не отменяется. Он просто откладывается. Милая моя! Я – старый солдат, я не знаю слов любви… Тьфу ты! Что это меня на цитаты потянуло? А, так вот… Я – старый солдат и прекрасно знаю, не только что будет, но и чем сердце успокоится. И сей результат в виде: «Прости и давай забудем всё, что между нами в эту ночь было!» меня ну никак не устраивает. Я вовсе не для того с тобой тут шуры-муры затеваю, чтоб так бесславно кончить – хорошо, что мои пошлые мысли никто прочитать не может. Эмма, ты не в счет. Ты всегда молчишь в таких случаях. Надеюсь, что печально. Шоб ты себе, Эмма, дорогая, не сомневалась, что «цэй дощ» в моей жизни – надолго. А может и навсегда. Поэтому напиваться мы будем потом, а сейчас – не будем. А будем мы гулять. И от моих рассказок-присказок Рыбка-Натали опьянеет не хуже, чем от вина. Только результат будет другим.
– Принимается! – Что ж он – дурак – напрямую отказывать? – Но с одним условием.
– Каким?
– Давайте, я покажу Вам одно местечко, где нам никто не сможет помешать?
– А давайте? Куда идти? – Прости, Лёлька, прости, дружочек! Сегодня обсудить события ну, никак не удастся! Старому твоему профессору не до работы. Тут, можно сказать, судьба решается.
Наш дивный мир - улыбка Бога. Давайте не будем превращать её в гримасу боли и разочарования
Смятение чувств – понятие сугубо литературное. Так он думал до сегодня. А вот на старости пришлось испытать на своей шкуре это самое смятенье чувств. Как не испытать, если встречаешься с мужем любимой женщины. Да ещё якобы с целью помочь избежать развода. Санта-Барбара нервно и поголовно рыдает в дальнем углу.
– Я должен перед Вами извиниться, Андрей Николаевич! И поблагодарить, – Руслан протянул руку и крепко пожал доброрудневскую ладонь.
– У меня, Руслан, прям полоса какая-то в трудовой биографии: все норовят поблагодарить меня за то, чего я не делал. Надеюсь, Вы – не из их числа?
– Должен признать, у меня до встречи с Вами было несколько поверхностное представление о работе психолога. Я не ожидал такого результата. – О каком результате он толкует? Неужели Натали согласилась на развод? Мне она ничего не сказала. Нет, ну продемонстрировала, конечно, перспективность дальнейших отношений по всем правилам: и внимала рассказам, и смеялась призывно, и глазками сверкала, и ручку на прощанье в ладонь уютненько вложила, и щёчку для поцелуя подставила. Так, стоп-стоп. Вот это лучше себе сейчас не представлять. Иначе смятение чувств может обернуться серьёзными профессиональными ляпами. А нам, профессорам, это вовсе не по чину.
– Давайте, Руслан, сейчас, как говориться, сопоставим наши словари. За что Вы собираетесь передо мной извиняться? Если за скептическое отношение к моим профессиональным возможностям, – то я Вас очень понимаю. Даже больше скажу: я с Вами полностью согласен!
– Вот как?
– Ну, а что? Я ведь ни Вам, ни Натали свои возможности никак не продемонстрировал? Поговорили «за жисть» – вот и всё.
– Это и поражает! Просто говорили «за жисть». А вчера приходит моя жена домой и спокойно соглашается на развод. Ни тебе слёз, ни тебе истерики. Да, что там! Огорчения никакого! Фантастика! – Ё-моё! Что ж я подключил?! Не хватало ещё, чтобы этот мачо с досады, что всё так гладко получилось, не передумал и не захотел вернуть себе своё. Кабы не вышло так, как в известном монологе Юры Гальцева: «Перемудри-и-ил Живодёров, ой, перемудри-и-ил!»
– Мерси, как говориться, боку за оценку моих скромных заслуг. Я ведь правильно Вас понял: от развода Вы не отказались бы? Или я ошибался?
Ах, какой прищур понимающий! С этим фруктом нужно держать ухо востро, – мысли читать умеют не только профессора психологии.
– А Вы, док, подумали: я с досады, что моя супруга в истерике не бьется и за полы меня не хватает, захочу всё обратно переиграть?
– Говорите, вы – финансовый аналитик? Не хотите попробовать себя на поприще психологии? У Вас бы получилось, интуиция хорошая.
– Это из-за математики. Моя бабушка всегда говорила, что в основе всех проявлений мироздания лежит математический расчёт.
– Очень интересно! И знаете что? Раз уж проблема развода у нас отпала (хоть сам развод и остался – парадокс!), давайте мы с Вами выпьем моего кофе и просто поговорим за жизнь, – Доброруднев жестом пригласил гостя в свой рабочий закуток и захлопотал над кофе.
– От Вашего кофе не откажусь, – Руслан был искренне благодарен, и это лишало его возможности уйти, вежливо простившись: «Ещё раз, спасибо, док!»
– Мне хотелось бы поговорить с Вами, Руслан, о той трагедии. Простите, я понимаю: вспоминать такое – занятие малоприятное…
– А Вы знаете, док, – нет. Моего коллегу не вернёшь, а дочка его выздоровела. Жена, если и не простила, то благодарна, что я не стал взыскивать потраченные на лечение деньги. Этот случай в корне изменил мою жизнь. Я часто вспоминаю. Эти события для меня – как Рождество Христово для летоисчисления. Всё делится на «до» и «после».
Руслан пригубил кофе. Он, похоже, тоже любил его горячим, обжигающим губы, потому как не стал выжидать. Хорошее лицо! Нет, правда. Хорошее. Задумчивое, немного печальное. И спокойное. Каким-то особенным внутренним спокойствием и умиротворением. Доброрудневу даже жалко стало нарушать неприятными воспоминаниями это гармоничное спокойствие. Но – куда деться? Необходимо узнать, что за женщина появилась в жизни Руслана. Не Эмма ли её зовут? Узнать и поставить жирную точку в истории десятилетних переживаний и надежд.
– Вы, вероятно, догадались, док, – Руслан начал рассказ без побуждений, и Доброруднев был ему за это несказанно благодарен, – что меня спасла женщина. Я мог бы часами петь ей оды, но скажу только одно: это – моя женщина. Как нужный шарик в подшипнике.
– Какое неромантическое сравнение! Да, уж Вашу Натали никак железным шариком от подшипника не представить.
– Простите, док. Я в последнее время что-то к романтикам не очень… А сравнение – по сути верное, не смотря на прозу формы. Мы оба с ней – из одного материала. Шарик в подшипнике – полноправная деталь, самостоятельная, но ладно подогнанная. А главное – из того же теста – металл. А Наташа – она из совершенно другого. Растение. Цветок, например, чтобы Вы не увидели грубости в моём сравнении. Ей не нужен металл рядом. Ей нужен дуб. Крепкий, с ветвистой кроной, чтобы укрыть и согреть. Но главное – из одного с ней материала. Вот. Объяснил, как мог. После сына, эта встреча – самая большая удача в моей жизни. Я уже на неё и не рассчитывал, хоть и надеялся где-то в глубине души.
– На этот раз была любовь с первого взгляда? – Мягко подколол Доброруднев.
Руслан рассмеялся:
– Не забыли! Я видел, как Вас задело моё «я врал». Не скажу, что осуждаю Вас. Наташа – красивая, очень красивая женщина. В нас, мужчинах, есть ещё где-то глубоко этот ген защитника красоты.
– Да, есть. Ещё. Женщины своим феминизмом не совсем его уничтожили.
– Не думаю, что дело в феминизме.
– Вот как! А в чем же дело это самое?
– В суррогатах женской силы.
Доброруднев рассмеялся:
– В такие минуты всегда вспоминается эпизод из фильма «Москва слезам не верит»: «Переведи!»
– Перевожу, – понимающе улыбнулся Руслан, он те же фильмы смотрел, – настоящая сила женщины – умение довериться мужчине. Если этой силы нет, в ход идут суррогаты. По-настоящему сильному духом кунг-фу без надобности.
– Ваш вывод вполне понятен, – уважительно кивнул Доброруднев, - а вот ход мыслей хотелось бы поподробнее. Интересно Вы мыслите.
– В основе феминизма – боль и страх. Страх довериться мужчине в личной жизни. Умноженный на боль разочарований, он рождает новое отношение к мужчине и жизни вообще, воплощаясь в неестественные социальные явления. Феминизм – обобщенное название множества этих явлений.
– Но ведь их боль – вполне реальна, а страх… Обоснован страх, мы ведь постоянно даём им повод и для боли, и для страха.
– Увы!
– Тогда в чём же, с Вашей точки зрения, неестественность? По-моему, всё вполне естественно и закономерно.
– Вот тут, док, нужна ремарка. Моя… женщина, – Руслан явно не хотел называть имя, – во вторую же нашу встречу объяснила мне, что советская школа с её материализмом, заложила в наши головы неверное представление о причинно-следственных связях. Всё, что есть результат, она представила нам, как причину, и наоборот. Парочку примеров: человек жаден, потому что он беден. Неверно! Правильно – наоборот: человек нищ, потому что он жаден и неблагодарен. Или ещё: зол и язвителен, потому что несчастен. Нет, не так! Несчастен – именно потому, что зол и язвителен. Получается, чтобы стать богатым и счастливым, необязательно великую октябрьскую революцию устраивать, нужно из своей натуры убрать жадность, неблагодарность, злость. Вот как-то так.
– Можно, конечно, спорить, – заметил Доброруднев, мысленно тасуя аргументы.
– Разумеется, можно, – понимающе кивнул оппонент, – и я бы спорил, если бы речь не зашла о моём ребёнке.
– Так, давайте ещё по чашечке, и по порядку, – подлил кофе хозяин.
– Она пришла ко мне в палату наутро после той попойки и драки. Принесла яблоки. Редкий сорт какой-то, до сих пор помню запах. Познакомились, разговорились. Я изображал благодарность за спасение, она ж не виновата, что я не хотел жить. Но, видно, плохо изображал, потому что она быстро всё поняла и здорово психанула.
– Что, прям так и психанула? – Поднял брови Доброруднев в весёлом вопросе.
– Ещё как! Рассердилась, раскричалась, – видно, какое удовольствие доставляет Руслану даже это не особо приятное воспоминание, – говорит: «Как Вы, взрослый человек, посмели втянуть в свои гнусные дела мальчишек, как могли чуть убийц из них не сделать? Ведь у нас никто не стал бы до сути докапываться. Упекли бы по полной, да ещё парочку висяков бы на них повесили». «Неужели, – говорит, – своего ребёнка не жалко?» Я ей: «А причём тут мой ребёнок?» А она мне: «А Вы думаете, если Вы чужих не пожалели, Вашего пожалеют?» Вот так, док, слово за слово, она мне про причинно-следственные связи всё и объяснила.
– И Вы сразу поверили?
– Поверил. И знаете, почему? Ей все равно было, верю я, или не верю. Она и не убеждала меня. Просто по стенке размазала своей логикой.
– И Вы влюбились?
– Нет! Я её просто-таки возненавидел! Но, кроме ненависти, было ещё одно очень сильное чувство.
– Какое? – Доброруднев спросил на автопилоте. Он знал ответ. Он и сам когда-то попал на такое же чувство – непреодолимое желание разговаривать. Беседовать, беседовать, до изнеможения, не останавливаясь, пока не вывернешь наизнанку эту загадочную, незнакомую душу, пока до последнего закоулочка не поймёшь, не изучишь.
– Мне хотелось с ней разговаривать. – Ох, попал ты, мужик! Крепко попал. Я даже не удивлюсь совсем, если твой шарик из подшипника зовут-таки Эмма. Мир тесен, как сцена провинциального театра, мы все на ней когда-то пересекаемся. Я, по крайней мере, знаю одну женщину, способную вызвать подобные чувства у мужчины. Я даже больше, дружище, мог бы тебе сказать: влип ты по полной программе и надолго, если не навсегда. Эмма, дорогая, это ты? Знаешь, я мог бы стать автором нового открытия в психологии: постоянно повторяющаяся бредовая теория на практике иногда подтверждается. Или воплощается? Смешно, право, если бы моя теория подтвердилась. А нужно для этого только одно – имя.
– Я понимаю, Руслан. Более того, некогда переживал нечто подобное. Только мне вот что не ясно: семью-то зачем рушить? Ну, и дружили бы себе, общались, беседовали.
– Резонно, док, – на пораненной щеке Руслана резче проступили шрамы, – но, как бы Вам это объяснить… Ненависть моя прошла быстро. Интерес её задушил. А вот другие чувства – извините, не мастер я говорить на такие темы, - так вот, другие чувства выросли не сразу. Я даже не думал, что настанет день, когда я не смогу обходиться без этого человека. Когда захочется вдруг не просто разговаривать в кафе или по телефону, а уснуть под этот разговор.
– Ну, и засыпали бы! К чему эти условности? Мы – взрослые люди, все понимают, что отношения бывают разные.
– Это не условности, док. Это – кодекс (извините за пафос). Я давно его для себя выработал в бизнесе: чем честнее и открытее ты ведёшь дело, тем успешнее получается. Даже не в плане денег, тут, пожалуй, для наших реалий иная философия бы сошла. В более широком смысле: перспектива, отношения с партнёрами, конкуренция, коллектив – всё выигрывает от честного ведения дел. Я и Наташе не изменял. Так решил: раз я беру в жёны эту женщину, значит должен быть с ней, а не с кем-то ещё. И вот – я не могу быть теперь с ней. Потому что мыслями я – с другой. Уже год. И ничего с этим не поделаешь.
– Почему-то я не удивлён уже, – констатировал Доброруднев свою веру в сказанное Русланом. – И, думаю, могу Вас первым поздравить. Развод – дело решённое, Натали возражать не будет. С сыном – уверен – вы сможете договориться. Так что Вам остаётся только предложить руку и сердце и жениться на Вашей… Как вы сказали её зовут?.. – Доброруднев пошёл ва-банк. Пропадай, моя телега!
– А вот это, док, – Руслан провокацию проигнорировал, – ещё вовсе не факт.
– В смысле?
– Не факт, что она мне согласием ответит. – Ай, дружище Аль-Малик! Ай, прынц ты наш афганский! Да, неужто развод ты затеял, на взаимность не рассчитывая? Э? Ну, брат, удиви-и-ил!
– Вы что же, не спрашивали её? – Доброруднев представил, как его брови уползают со лба к кромке волос. – Нет, не говорите мне, что Ваша дама сердца не в курсе развода!
– Конечно, она не в курсе! Я даже не представляю, что бы она сделала, если бы узнала, что я развожусь из-за неё. Факт то, что близко бы к себе не подпустила. Нет уж. Сначала я в своей жизни порядок наведу, а потом… как Бог даст. – В жизненно важные моменты, – говорила ты, Эмма, – всегда Бог даст путь правды, а лукавый подбросит идею, как сподличать. А нам – выбирать! Вот сейчас, милая, я впервые воочию вижу, как это происходит. Если бы я хотел вернуть нас с тобой, пошёл бы и рассказал тебе забавный случай из своей практики про то, как некоторые сумасшедшие мужики предложение делать готовятся. Как знать, может, в порыве благодарности ты и дала бы мне шанс. Но я не стану этого делать. Пусть всё идёт, как идёт. Только вот, если бы я смог Бога твоего о чём-то попросить, я попросил имя женщины Аль-Малика. Мне много не нужно, я просто бы спросил: Эмма, это -–- ты?
– Я не знаю, что Вам сказать, Руслан. Разве что: мне не доводилось ещё встречаться с такими людьми, как Вы. Рад был бы продолжить наше знакомство. А за Наташу не беспокойтесь, – Доброруднев нарочно сфамильярничал, и Руслан понял.
– Земля, док, имеет форму чемодана, – он крепко пожал протянутую Доброрудневым руку и стремительно покинул кабинет.
Пить не хотелось. Впервые за много лет не хотелось пить. Доброруднев искал аналогии своему душевному состоянию и нашёл. Так, поди, чувствовала себя рыбакова старуха в конце сказки, сидя у разбитого корыта. Нокаут!
– Ангидрид гидрокарбонат твою кальцию! – Это было ругательство препада химии из далёкой студенческой юности. Старик-профессор позволял себе подобные фиоритуры вместо матов, которые презирал и высокомерно называл «ментальным пуком». Свойство воздуха, говорил, не меняют, но запах портят. – Нокаут! Выигрыш в чистую твоих романтически-утопических с точки зрения банальной психологии принципов, милая моя Эмма. Или уже не моя? Узнаю ли я это когда-нибудь? Может, и узнаю. А может, и не стоит об этом узнавать? Зачем, едва освободившись, снова мучить себя надеждами? Как это он сказал: металлу нужен металл, а дереву – дерево. И назвал Натали цветком. Мило! Я бы сказал по-другому: плющ! И, наверное, это неплохо. Главное, чтобы не омела. У плюща есть свой корень, своя система подпитки, а вот омела… Ну, да ладно… Поживём-увидим.
– Можно, Андрей Николаич? – в щёлку двери сунулась пацанская мордашка Лёльки. Ангидрид твою! Он совсем о ней забыл.
– Входи, доця! С парня денежку взыскала?
– Так точно, мон женераль, – залихватски козырнула помощница, – так, и что у нас? Развод? Любовь?
– В следующий раз, голуба моя, будем делать ставки, а то я растрачиваю свою профессиональную интуицию «безвозмездно, то есть даром» – спародировал голос Совы из старого мультика про Винни-Пуха.
– И как это у Вас, профессор, выходит? Вы ж сразу сказали – любовь.
– Это было самое очевидное. А у нас, не в пример старой телепередаче «Очевидное – невероятное», очевидное – и есть самое, что ни на есть, вероятное, – Доброруднев отдавал себе отчет, что перебирает, и юмор его выглядит натянутым. Но, как всякий проигравший, меру соблюсти не мог. Несло с досады.
– Ах, как бы хотелось эту женщину увидеть, – молитвенно сложила ладошки Лёлька, – кто она? Какая? – Вот тут, доця, ты – в самую точку! А мне-то как хотелось бы!..
– Вот скажите, профессор, почему такая несправедливость в жизни: кому-то всё, – под «всё» Лёля явно подразумевала Руслана, – а кому-то – кукиш с маслом!
– А тебе бы хотелось такого мужчину, как этот Руслан?
– А то! – глазки Лёльки мечтательно сузились.
– Редкий мужчина, верно? – Хитро прищурил глаз Доброруднев.
– Что да – то да!
– У тебя есть шанс встретить редкого мужчину, душа моя, только в одном случае, – Доброруднев приобнял Лёльку за худенькие плечики и сделал первую пробную попытку применить Русланову теорию причинно-следственных связей, – стань во всех отношениях редкой женщиной.
– Да, Вам легко говорить, – надула губки девчонка, – а как это сделать? Нет, ну понятно: учёба, профессия, книги, театр и всё такое. Но ведь есть же ещё что-то? Ведь есть, да?
– Бог его, Лёлька, знает! – Пожал плечами, и вдруг неожиданно для себя сказанул, – А знаешь, доця, может как раз Бог и знает…
Наш дивный мир - улыбка Бога. Давайте не будем превращать её в гримасу боли и разочарования
Осень подкралась незаметно, как китаец в Европу, обманчиво тепло улыбаясь круглой узкоглазой физиономией. Всё вокруг щурилось: низковатое небо – перистыми облаками, деревья – проблесками красного и зелёного сквозь сплошное золото, люди – от солнечного света, непривычно нахального в эту пору. И Доброруднев тоже щурился, шагая по аллее парка. В редкие дни он решался пройтись на работу пешком. Обычно возил себя на машине. Но сегодня было столько солнца, столько света в прощальном осеннем карнавале, что он рискнул на забег (или правильней сказать «заход»?) длиной в три километра, тем более, что клиент намечался не в самую рань. Листья ещё никто не убирал, и они романтически шуршали под ногами. Настроение было приподнятое. Вчера позвонила Натали. Рассказала о разводе: всё прошло тихо и мирно. Сын до отъезда в Германию остался жить с отцом. Доброруднев не сомневался, что после развода Натали не останется на бобах.
Он как раз думал, ответит ли Руслану взаимностью его женщина, когда увидел их. В боковую аллею примечательной походкой кочевника уходил Аль-Малик. А по бокам от него – высокий худенький юноша и невысокая женщина в светлом пальто. Они о чём-то оживлённо беседовали, смеялись. А он застыл, как вкопанный, вспомнив вдруг, как просил у Бога имя женщины. – Обернись! Нет. Не надо, не оборачивайся! Если это ты, Эмма, милая, то ты изменилась. Пополнела, отпустила волосы. Я и не знал, что они могут быть такими волнисто-роскошными. И тебе очень идёт это пальто. И эти спутники…
Доброруднев понимал, что комплименты он может запросто сказать спутнице Руслана лично. Глядя прямо в знакомые (или незнакомые?) глаза. Стоит только чуть прибавить шагу: «Ах, здравствуйте! Какая неожиданная встреча! Как дела? Не представите меня своим спутникам?»
Шагу он не прибавил. Только пристально вглядывался в удаляющуюся женскую фигуру, но ответа на вопрос «Эмма, это ты?» не было. Вместо этого было чувство нереальности происходящего где-то внутри, на уровне желудка. Как тошнота от переизбытка адреналина. С этим неприятным чувством Доброруднев зашёл в маленький ресторанчик рядом с работой. Он забегал сюда бывало что и по три раза на день.
- Здравствуйте, Андрей Николаич! – Приветливо улыбнулся бармен Костя, - Вам как всегда?
Дважды кивнув, Доброруднев нетерпеливо повернулся к своему всегдашнему столику у окна и сразу почувствовал облегчение. Навстречу ему призывно-плотоядно блеснул косенький зубчик.
Алла Мегель
Наш дивный мир - улыбка Бога. Давайте не будем превращать её в гримасу боли и разочарования
Meggy, как ты думаешь, чем я сегодня целых три часа занималась на работе? Правильно - ты угадала, я читала твою повесть. И я ... влюбилась в твою повесть, в твою Эмму. Написано очень по-женски, но искренне, душевно, нежно, философски и психологично - а я обожаю психологию в литературных произведениях. К тому же, все рассуждения не без иронии - еще одна прелесть И такой открытый конец при, казалось бы, все сказавшей заключительной сцене. Захотелось тут же все перечитать, потому что там так много умных мыслей, созвучных с моим мировоззрением. Спасибо тебе, Мэгги, ты - второй автор-женщина, которую я читаю с наслаждением. И заметь, дорогая, я согласна с тобой (наконец-то!!! ) на все сто процентов . Даже не возражаю
Meggy,
я, в отличие от Вали, читала твою повесть ночью
и также как и Валя обнаружила удивительное созвучие с собственным мироощущением.
Перечитаю еще не один раз, чтобы окончательно "нащупать" и прочувствовать ключевые мысли.
Прими мои благодарность и восхищение.
(даже не хочется ставить смайлики, так по-серьезному "зацепило".)
vak wrote: И заметь, дорогая, я согласна с тобой (наконец-то!!! ) на все сто процентов . Даже не возражаю
Валя, как я рада!!!! Очень рада, хоть и люблю с тобой подискутировать. Мужчины пишут в комментах, что на беседу с умной женщиной можно подсесть круче, чем на героин. И я им верю.
AlinaR wrote:и также как и Валя обнаружила удивительное созвучие с собственным мироощущением
Милые девочки, от вас ничего не скроешь Дело в том, что образ Эммы, в отличие от Доброруднева, Натали, Руслана и даже Лёльки, - собирательный. Поэтому я старалась сделать его фоновым. По моей задумке Эмма фигурирует только в мыслях Доброруднева и рассказах Руслана (ну, и чуточку - у Натали).
А теперь, внимание, - вопрос: С КОГО, КАК ВЫ ДУМАЕТЕ, СОБИРАЛСЯ ОБРАЗ ЭММЫ?
Наш дивный мир - улыбка Бога. Давайте не будем превращать её в гримасу боли и разочарования
Meggy, я даже не берусь предполагать, с кого ты этот образ "собирала" - все равно не угадаю, но признаюсь честно, что когда читала, у меня все время всплывали в памяти сцены разговора Владимира с призраком отца. Бред, конечно, но это так Ведь разговор Доброруднева с Эммой - это разговор со своим внутренним "я" по сути.
Вдруг пришла еще одна бредовая мысль - может, с нас, с форумчанок?
И за оценку тоже спасибо сердечное 
Ваше мнение очень дорого, потому что я ценю ваш ум, таланты, культуру. Я вообще считаю наш сайт в каком-то смысле уникальным (да здравствует скромность!) Или как у Анны: "Я так скромна, что это надо видеть" 
.
.
Написано очень по-женски, но искренне, душевно, нежно, философски и психологично - а я обожаю психологию в литературных произведениях. К тому же, все рассуждения не без иронии - еще одна прелесть 
