тоже определенная для этого. У него и этого нет. <…> Самое для меня важное было, насколько он принимает то, что он сделал. <…> Здесь попытка казаться человеком терпит крах в самом финале. Почему? Потому что он принимает цветы зла, которые в нем растут. <…> Когда он говорит «А потом я встретил в лесу...», и начинает рассказывать в финальном монологе, как все это произошло, и потом мы ждем, что он покается: «Господи, что я наделал?» (как, например, Позднышев в «Крейцеровой сонате», когда говорит «Как я мог это сделать?»). А здесь он вдруг, открыв глаза на то, что он сделал, принимает в себе это зло. Он понимает, что это легче. Рефлексия закончилась: свобода абсолютная.
   Даниил Страхов: - В конце, когда Камышев вспоминает о том, что он сделал и, казалось бы, вот сейчас должен испытать чувство раскаяния и ужаса, он прячется за очередной маской безумия. Он опять убегает от Бога, от раскаяния, от примирения с самим собой. Никакого будущего, к сожалению, у этого человека нет. Мы с Антоном не поклонники чернушных спектаклей, для нас «кишки ради кишок» – не цель в профессии. Но в данном конкретном случае почти медицинское отсутствие надежды в конце для зрителей полезнее, чем сладкий пряник. Мы не пошли дурным сериальным путем, когда в завершении обязательно нужно показать лучик света в темном царстве. Мы осмелились сделать это и, с моей точки зрения, абсолютно правы. И идем мы к финалу, не подразумевая наслаждения от показа внутренних нечистот Камышева. Нет там наслаждения – там один сплошной ужас и мука.
       Да, в конце спектакля нас не ждет катарсис. А что же ждет? Трудно определить словами. Может быть, призыв: «Душа моя, душа, да проснись же ты!» («Душе моя, душе, возстани, что спиши?») Этот спектакль нельзя смотреть часто. Но смотреть надо.
 <<назад                                                              читать дальше>>